19:31, 03 декабря 2011

ПРОБЛЕМЫ ГУМАНИСТИЧЕСКОГО СОДЕРЖАНИЯ ПОЛИТИЧЕСКОЙ ИДЕОЛОГИИ

Пресс-служба ЦК КНПК

Сагикызы А. – д.ф.н. (Алматы)

Анализ истории философско-политической мысли свидетельствует о том, что концепции «всеобщего блага» как цели политики неизменно принимают вид морально-религиозных, теократических по сути учений, а теоретический дискурс неизменно оборачивается морализаторством, ссылками на благие побуждения, добрую волю и достойные мотивы. В то же время направленность на повышение эффективности административно-государственного управления на основе применения методов «частичной социальной инженерии» типологически характеризует политические режимы современной консолидированной демократии. И именно для современной демократии человеческое измерение политики становится наиболее важным, поскольку основным способом отправления власти становится применение политических технологий манипуляции сознанием. С.Г. Кара-Мурза, анализируя манипуляцию сознанием как особый тип управления и технологию осуществления политической власти, дает ей такое определение: «Манипуляция – способ господства путем духовного воздействия на людей через программирование их поведения. Это воздействие направлено на психические структуры человека, осуществляется скрытно и ставит своей задачей изменение мнений, побуждений и целей людей в нужном власти направлении» [1, с. 32]. Далее С.Г. Кара-Мурза подчеркивает, что манипуляция сознанием возникает и становится преобладающей политической технологией только с установлением социально-политических порядков, основанных на представительной демократии западного типа. Но, отнимая у человека возможность мыслить самостоятельно и критически, рационально вырабатывать собственное мнение, этот тип технологий разрушает автономию индивида, подрывая тем самым ценностно-онтологической фундамент западной цивилизации. Иными словами, парадигма эффективности политических технологий и парадигма социогуманитарных приоритетов отправления политической власти в современной политической теории и в практике политического действия более не находятся в отношении взаимоисключения, но вступают в поле эксплицитно выраженных взаимосвязей и взаимозависимостей.

Проблема гуманистического содержания политической идеологии должна ставиться и решаться в конкретно-историческом контексте сложных взаимодействий и инверсий обозначенных парадигм политического дискурса. Теоретическая экспликация данного контекста – крайне сложная в методологическом плане задача. Скажем, даже такой чуткий к философским аспектам политического процесса аналитик, как А.С. Панарин, не выдерживает философской принципиальности постановки проблемы гуманистического содержания политической идеологии. Критикуя тоталитарные политические идеологии и совершенно справедливо квалифицируя их как квази-религиозные, «жреческие» типы мировоззренческого дискурса, А.С. Панарин утверждает, что понятия «общего блага», «общей воли», «общего интереса» и т.д. являются лишь социологическими химерами (см.: [2, c. 199]), с чем уже трудно согласиться. На деле онтологически релевантной мировоззренческой основой современной демократической политической идеологии, по мнению А.С. Панарина, может быть лишь концепция номинализма. «Демократическое общество, в основе которого лежат рынок и парламентское правление, базируется на началах номинализма – представлении об обществе как совокупности суверенных индивидов» [2, с. 268]. Разумеется, никакого «криминала» в защите номинализма нет, и современные теории демократии активно используют установки номинализма как свое философское обоснование. Однако логически последовательное мышление требует, чтобы принцип номинализма в равной мере распространялся как на онтологические категории, так и на ценностные универсалии. Иными словами, если «общее благо» есть лишь социологическая химера, то столь же химеричными являются концепты «неотчуждаемых прав и свобод человека», а предложенное А.С. Панариным основоположение о человеке как субстанциальном начале, не подвластным ни обществу, ни историческому процессу (см.: [2, с. 197]), в принципе не совместимо с концептуальными установками номинализма. Номинализм по определению есть антисубстанционализм. Поэтому в основе теоретико-политической дедукции А.С. Панариным тезиса о гуманистическом характере установок номинализма лежит философско-антропологический принцип дуализма духовной и разумно-эгоистической (на деле – рационально-своекорыстной) природы человека, смешение должного с социально целесообразным, безусловного с относительным, внутреннего нравственного законодательства разума и его инструментального, утилитарно-прагматического применения. Защищаемый А.С. Панариным и принципиальный для его позиции тезис об окончательности – неперерешаемости – некоторых духовно-ценностных оснований и начал социального бытия – может быть онтологически обоснован именно в контексте не-номиналистических (говоря философски грамотно – диалектико-логических) принципов осмысления социальной онтологии.

Номинализм, отрицающий объективность общих определений, закономерно приводит к пониманию социальных связей и отношений как формальных или абстрактных, лишенных собственного объективно-предметного и ценностного содержания, псевдосущностей. Однако анонимность, безличность, вещность социальных связей есть именно то, за что ценят цивилизацию «инициативные и предприимчивые» (А.С. Панарин) люди и квалифицирует как «истинное благо» социальная философия современного либерализма. В связи с этим следует заметить, что Кант, государственно-правовое учение которого, по характеристике Э.Ю. Соловьева, является чуть ли не единственным в истории примером радикального либерализма, считал несостоятельными и ложными в самой своей основе все философско-антропологические и политико-правовые концепции, исходящие из сведения человека к разумно-эгоистическому индивиду, для которого право есть лишь данная ему государством гарантия свободы в преследовании своих частных целей и интересов. Такой индивид, при всяком удобном случае злоупотребляющий предоставленной ему свободой, не в состоянии сделать принципом своего социального поведения правовую законность как таковую. «Хотя он, как разумное существо, желает иметь закон, который определил бы границы свободы для всех, но его корыстолюбивая животная склонность побуждает его, где это ему нужно, делать для самого себя исключение» [3, с. 14] Соответственно, если номинализм становится принципом законодательной регуляции жизнедеятельности общества, то политико-правовая система вырождается в перманентное насилие властей над обществом и индивидом.

Легитимность любого политического режима (в отличие от легальности власти) обусловлена согласием основной массы населения с существующими общественными порядками. Уже Давид Юм, проницательно разглядев неразрывную связь проблемы легитимности и эффективности власти с технологиями формирования общественного мнения, придал этим технологиям основополагающее значение для социально-политической философии: «Ничто не представляется более удивительным тем, кто рассматривает человеческие дела философски, чем та легкость, с которой меньшинство управляет большинством, и то безоговорочное смирение, с которым люди отказываются от собственных мнений и аффектов в пользу мнений и аффектов своих правителей. Если мы будем исследовать, при помощи каких средств достигается это чудо, то обнаружим, что так как сила всегда на стороне управляемых, то правители в качестве своей опоры не имеют ничего, кроме мнения. Поэтому правление основывается только на мнении; и это правило распространяется как на самые деспотические и диктаторские правления, так и на самые свободные и демократические» [4, с. 503 -504]. Процессы деидеологизации и релятивизации всех социокультурных норм, типологически характеризующие приход эпохи постмодернизма, становятся в этом плане основанием процессов тотальной делегитимизации политических режимов, основанных на традиционных политических технологиях.

Ж.-Ф. Лиотар определил постмодернизм как эпоху конца «великих рассказов». Отныне никакой авторитетный текст, никакое религиозное или философское учение не может становиться основанием для формирования единого ценностно-нормативного комплекса, определяющего структурирование социально-политической сферы жизнедеятельности общества. По мнению А.С. Панарина, «постиндустриальное общество знаменует поворот экономики к новому антропоцентризму: реванш свободной предпринимательской инициативы над анонимной рациональностью Больших Аппаратов – «научно организованных», а на самом деле бюрократических управленческих систем» [2, с. 215]. Субъектом этого поворота является мелкий буржуа – «человек экономический», не признающий иных указаний, ценностей и норм, кроме рыночных. Характеризуя повседневный фон жизни современного общества, З. Бауман пишет: «Все мы в той или иной степени воспринимаем мир, в котором живем, как ненадежный, полный риска и опасностей. Наше социальное положение, наша работа, рыночная цена наших навыков и умений, наши партнеры, соседи и друзья, на которых можно положиться – все это нестабильно и уязвимо, все это так не похоже на спокойную гавань, где можно было бы бросить якорь своего доверия» [5, с. 96]. В этом «обществе риска» (Э. Гидденс, У. Бек) опора деятельности на вечные и неизменные сущности религиозно-метафизических систем прошлого становится заведомо иррациональной.

Предпринимательство как вид венчурной деятельности разворачивается не в лапласовском мире рационально определяемых отраслевых и межотраслевых пропорций и объемов производимой продукции, а в стохастической вселенной игры спроса и предложения, где царствуют неопределенность, риск, отсутствие линейных зависимостей. Экономическое мировоззрение мелкого буржуа как продукта особого типа культуры и цивилизации, по мнению А.С. Панарина, основано на картине «экономики с человеческим лицом», в центре которой стоит суверенный индивид – производитель и потребитель – самостоятельный и неподотчетный в своих решениях. Однако не только моральный идеализм всех времен, но и моральная интуиция свидетельствуют о фундаментальной неподлинности, внутренней нравственной невозможности выбора такой линии поведения, которая активное преследование личных экономических интересов (при том, что во всем, что касается общих интересов, допустимо быть безынициативным и цинично-безнравственным) объявляет реализацией подлинной свободы, высшим побудительным мотивом деятельности и основанием ее социально-нравственной легитимности.

Как известно, И. Кант характеризовал основанное на рыночных механизмах гражданское общество как систему «антагонизма недоброжелательной общительности». Только в превосхождении действия этого механизма установления и поддержания внешнего законосообразного порядка, заставляющего людей, в том числе и помимо их воли, вступать в гражданский союз, человек может возвыситься до осознания своей подлинной свободы и нравственного долга, не имеющих ничего общего с условными императивами утилитарного и прагматического характера. Реализация конечной цели природы, согласно которой человек должен реализовать себя как свободное нравственное существо, заключается в том, что «патологически вынужденное согласие к жизни в обществе», или лишенный нравственной безусловности нормативно-правовой порядок как «свобода под внешними законами», свобода, нуждающаяся в юридически-правовом патронаже, в конце концов должны претвориться в «моральное целое» [3, с. 12 - 13].

Такого рода апологетика мелкого буржуа как носителя и субъекта гуманистического начала экономики не может рассматриваться как серьезный теоретический аргумент против верности онтологических и логико-методологических оснований марксистской политической экономии. Крайне наивным является положение о том, что мелкий предприниматель актуализирует иное, нелапласовское измерение политического и социоэкономического пространства. Уже Кант показал, что саморегулирующаяся система атомистики гражданского общества «действует как автомат». Согласно Гегелю, в гражданском обществе целостный объективный дух «рассыпается» на абстрактное множество взаимно обособленных друг от друга и от собственной нравственной субстанции субъектов. В результате возникает «система социальной атомистики», когда «кажется, будто все предоставлено произволу отдельного индивидуума», а партикулярные интересы индивидов являются окончательной целью их соединения в общество. Но эта «объективная видимость» самостоятельного существования атомизированных социальных субъектов в действительности всецело и многообразно опосредствована формой духовной всеобщности, интегрирующей все структуры и элементы гражданского общества в разумное целое. «Целое есть почва опосредствования, на которой дают себе свободу все частности, все случайности рождения и счастья, в которую вливаются волны всех страстей…» [6, с. 211].

В полном согласии с выводами Канта и Гегеля проведенный Ж. Бодрийяром анализ засвидетельствовал, что в современном постиндустриальном мире действуют жесткие законы ограничения свободной игры спроса и предложения, подчинения ее системе «тоталитарной социодинамики». Акты персонализированного выбора и потребления субъективно переживаются как свобода, но «волшебство системы» состоит в том, что уникальность и персонализация свободного выбора реализуются через комбинаторику изначально предусмотренных и фиксированных – в идее модели – серийных различий. Вопреки своей видимости и политическим мифам либеральной демократии, система спроса и предложения по своей структуре является не номиналистической, но платоновски-гегелевской, утверждающей онтологический, эпистемологический, аксиологический и логико-семантический примат общего и серийного над индивидуальным и уникальным. При этом система тоталитарной социодинамики определяет не только состояние рынка товаров и услуг, но и развитие человеческих «сущностных сил»: способностей и дарований, задатков и талантов, качеств и свойств и т.д. Э. Фромм отмечает, что «рынок определяет цену или стоимость тех или других личностных качеств, и даже определяет само их существование. Если качества, которые может предложить человек, не пользуются спросом, то у него нет вообще никаких качеств» [7, с. 149]. Но это значит, что условием успешной адаптации к рыночной экономике является функциональное, инструментальное, утилитарное и т.д. отношение агента этой экономической системы к своим собственным человеческим качествам.

Э.Ю. Соловьев пишет: «Духовно-психологическая развитость, структурная зрелость индивидуального сознания выступает как препятствие, помеха на пути активного включения в современную социальную организацию, в наукообразную «разумность» процесса ее жизни. Это достаточно убедительно подтверждается свидетельствами нынешней социальной критики, представители которой показывают, что в системе буржуазной организации преуспевают, как правило, люди, обладающие архаичной психической конституцией. На самых верхних ее этажах сплошь и рядом оказываются лица, добившиеся успеха именно в силу неспособности понимать некоторые (и, прежде всего, нравственно-психологические) проблемы в силу отсутствия у них нормальной впечатлительности и воображения, морально удостоверенных желаний и того, что можно назвать логической, концептуальной памятью» [8, с. 65 - 66]. Этот диагноз состоянию интеллектуального уровня организационной (властной) элиты буржуазной цивилизации был поставлен 40 лет назад, но сохраняет свою актуальность и по настоящее время.

Использованная литература:

1 Кара-Мурза С.Г. Манипуляция сознанием. – М.: ЭКСМО-Пресс, 2002. – 832 с.

2 Панарин А.С. Философия политики. Учебное пособие для политологических факультетов и гуманитарных вузов. – М.: Новая школа, 1996. – 424 с.

3 Кант И. Идея всеобщей истории во всемирно-гражданском плане // Кант И. Соч.: В 6 т. Т. 6. – М.: Мысль, 1966. – С. 5 – 23.

4 Юм Д. О первоначальных принципах правления // Юм Д. Сочинения в 2 т.: Т. 2. – М.: Мысль, 1996. – С. 503 – 507.

5 Бауман З. «Разве я сторож брату моему?» // Бауман З. Индивидуализированное общество. – М.: Логос, 2002. – С. 89 – 103.

6 Гегель Г.В.Ф. Философия права // Гегель. Сочинения. Том VII. – М.-Л.: Соцэкгиз, 1934. – 380 с.

7 Фромм Э. Бегство от свободы // Фромм Э. Бегство от свободы; Человек для себя. – Мн.: ООО «Попурри», 1998. – С. 3 – 366.

8 Мамардашвили М.К., Соловьев Э.Ю., Швырев В.С. Классика и современность: две эпохи в развитии буржуазной философии // Философия в современном мире. Философия и наука. – М.: Наука, 1972. – С. 28 – 94.

Еще по теме