Презумпция здравого смысла. часть 4
Помните слова немецкого правоведа и мыслителя фон Моля о том, что разоружение граждан де факто переводит их в разряд заключенных? Моль сказал это в XIX веке, когда отношение людей к оружию было естественным, а не демонизированным. Что сие значит? Для ответа на этот вопрос давайте просто проследим за эволюцией оружия и отношением к нему. Проследим и найдем точку перелома.
Само начало становления человека, его выделение из мира животной природы и превращение из зверя в homo sapiens напрямую связано с появлением орудий. Именно «орудий», поскольку сначала оружие практически не отличалось от инструмента. Каменным ножом можно было заточить кол и вспороть живот — косуле или врагу, без разницы. Каменным топором можно было нарубить дров и раскроить череп на охоте или в бою.
Потом, по мере развития технологий, произошла специализация орудий и их разделение на предметы бытовые, охотничьи, боевые. Мечом, конечно, можно рубить дрова, но конструктивно он предназначен для совсем других операций. Щит можно использовать как носилки (вспомним римское «со щитом или на щите»), но его главное предназначение иное.
Однако, несмотря на специализацию, оружие тысячелетиями оставалось просто предметом, никому и в голову не приходило демонизировать его. Оно было мертвой вещью, не способной убить кого-то само по себе. Убивают людей другие люди, а вовсе не предметы. Поэтому люди всегда боялись друг друга. Боялись настолько, что этот страх распространился даже на мертвых! Именно из этого страха возникли древние легенды и современные голливудские ужастики о ходячих мертвецах, зомби и злобных мумиях, которые так и норовят попортить жизнь гражданским лицам. Но люди никогда не боялись рукодельных предметов. Потому что они сами их сделали и были их полновластными хозяевами. Предмет — просто безмолвный и безропотный раб своего хозяина.
Кстати, рабы тоже считались предметами. Знаменитая римская формула «раб есть вещь» выражает это со всей ясностью. Вообще все вещи римляне делили на три категории: немые, полуговорящие и говорящие. К первым относились неживые предметы — плуги, инструменты, столы-стулья. Ко вторым — ослы, мулы, лошади и прочие домашние животные, которые говорить не могли, но звуки издавали. Наконец, к говорящим предметам относились рабы.
Некоторым предметам (рабам) некоторыми предметами (оружием) пользоваться запрещалось. Но если речь шла о людях, то есть о свободных гражданах, никому и в голову не могло прийти ограничить их в обладании собственным имуществом! Человек пошел на рынок да купил себе меч. Это же просто товар! Купил вина, купил серп, купил меч, купил копье, купил щит. Собственно говоря, республиканская римская армия вооружалась на рынке. Солдаты покупали экипировку и оружие за свой счет.
Чем меч отличается от кувшина? Да ничем принципиально — и то и другое суть мертвые предметы, которые сами по себе не действуют. Кувшин сам по себе не пойдет за водой к фонтану, а меч сам по себе не пойдет никого убивать, в этом смысле он совершенно безопасен. Опасны не предметы, опасны люди! Так чего же бояться безопасных предметов?
«Одушевление» оружия началось позже, много позже, мы еще поговорим об этой странной эпохе. А до ее наступления каждый имеющий деньги мог купить в лавке любой предмет — кинжал, ружье или пистолет.
В той же Германии XIX века, где жил немецкий правовед Моль, сказавший золотые слова о синонимичности свободы и права на оружие, оружие продавалось совершенно свободно. Да и как можно запретить человеку иметь оружие? А если к нему в дом полезут? А если на него по
дороге разбойники нападут?..
Первый закон об оружии в Германии был принят только в 1891 году, следующий — в 1913- м. Но эти законы прав граждан не ущемляли, а касались чисто производственных аспектов — вводили стандарты на изделия. У немцев на руках тогда были миллионы единиц оружия — ружей, винтовок, револьверов, пистолетов.
А уже потом, ближе к Гитлеру, началось. Сначала ограничили граждан в покупке оружия и боеприпасов, потом еще закрутили гайки, и еще. Сейчас в Германии один из самых жестких в цивилизованном мире закон об оружии. И в этом смысле страна, прошедшая денацификацию, осталась совершенно гитлеровской.
Преступник в Германии может иметь любое оружие. А вот законопослушный немец имеет гораздо меньше «прав», чем бандит. Немецкие оружейные законы своей строгостью напоминают российские. За хранение одного патрона там можно получить реальный тюремный срок в несколько лет. В чем-то эти законы даже хуже российских! Например, в Германии с какой-то дури запрещены помповые ружья. А для покупки ствола необходимо иметь аж целых два разрешения — оружейную лицензию и аусвайс владельца оружия. Документы эти выдаются на три года (в России на пять лет). Причем едва ли не каждый год выходят все новые и новые «оружейные» нормативные акты, ущемляющие права граждан.
Ну и каков результат этих запретов? Конечно, отрицательный. Но об этом мы еще поговорим. А сейчас, поскольку мы для сравнения упомянули Россию, сделаем это сравнение более полным. Тем более что наши страны, словно близнецы, долгое время шли ноздря в ноздрю: у них оружейная свобода XIX века — и у нас; у них случился приход к власти социалистов (черных) — и у нас (красных); у них жесточайшая диктатура с концлагерями, массовыми казнями, пытками и разоружением народа — и у нас. Вот как мы с немцами похожи! Как близнецы.
Мы говорили о ментальности. Вы утверждали, что русская и немецкая ментальности кардинально различаются. А я не спорил. По поводу генезиса этих различий есть две точки зрения. Первая относит ментальные отличия наций на разницу в культуре и воспитании, вторая ссылается на генетику.
Среди сторонников второй точки зрения есть довольно известные люди, между прочим. Например, писатель Юрий Поляков. Я не знаю, как он относится к идее «вооружения народа», не спрашивал. Но думаю, что плохо, ведь Поляков — посконный патриот, а отношение патриотов к своему народу известно. На словах они народ любят, при разговоре о народе крупная хрустальная слеза дрожит в их праведных глазах, и это — слеза боли за все многострадальное отечество. Но как доходит до дела, как только патриот сталкивается с реальными людьми, которые вовсе не горят желанием отказываться от «потребительства» (читай, мирной жизни) и, сжав трехлинейку, бежать расширять пределы империи, патриот гневается и называет народ быдлом. Вообще, отношение к народу как к расходному материалу истории весьма характерно для патриотов. Потому что во главе угла у патриота не люди, а «народ» — лубочно-коллективный персонаж, которому фашизоидные личности приписывают некие мифические групповые интересы. При этом конкретная человеческая личность совершенно теряется в народном лесу.
А что такое «интересы народа»? А это спроецированные патриотом на сограждан его личные представления о том, как должен быть устроен мир и чего должны хотеть люди. Эти свои представления патриот вечно пытается натянуть на всех. И когда презерватив его догматов лопается, будучи не в состоянии налезть на огромное народное тело, у фашизоида начинается фрустрация — он пьет горькую и жалуется на несовершенство человеческой личности, грезит о выведении лучшей, более совершенной породы людей. Или хватается за пистолет, в надежде ускорить естественный отбор путем повышенного отсева «неправильных» людей. Страшен человек идеи!
Легендарный Че Гевара, который мечтал осчастливить все человечество и установить самый справедливый общественный строй на земле — социализм, патронов на это дело не жалел. А обывателей, которые не хотели поступаться своими мелкими семейными интересами ради будущего счастья чужих людей, гневаясь, презрительно называл «зверьками». Зато теперь этот кровавый команданте — модный персонаж, красующийся на молодежных майках.
Но вернемся к нашему доморощенному Полякову — большому писателю и крупному патриоту. Он полагает, что ментальная, поведенческая разница между людьми задается не воспитанием, а генетически. Имперцы и патриоты, как я уже сказал, вообще имеют изрядно мифологизированное сознание. Например, в беседе со мной Поляков заявил, что неандертальцы обладали телепатическими способностями. И что, несмотря ни на какое воспитание, украинец никогда не станет русским — генетика не позволит, против нее не попрешь.
Вот из этого зернышка расовой исключительности и проклевывается стебелек фашизоидности. Знаете, почему Поляков выступает против гей-парадов? Объяснение шикарное:
— Ну, а зачем же то, что является маргинальным проявлением человеческой природы, выпячивать? А если завтра захотят устроить шествие люди с родовыми травмами? Тоже разрешать?
(Иными словами, инвалидов тоже нужно ущемить в конституционных правах? То есть больным ДЦП, слепым, колясочникам, глухим нужно запретить обращать внимание на себя с помощью митингов и шествий?)
— Пусть они живут своей жизнью, у них есть свой спорт, свои клубы — пусть там они. Но парады по центру столицы им проводить не нужно. Парады по центру столицы должны вселять в людей веру в здоровое начало! Человечество старается ориентировать людей — в том числе и с помощью красочных шествий — на норму, а не на отклонение от нее.
Включите бравурный марш в своих головах! Вспомните о сталинских и гитлеровских
парадах, пропагандирующих здоровое тело! Вот какое зрелище любо патриоту.
В общем, толкнул мне Поляков расовую теорию во всем блеске. Хотел донести до моих либеральных мозгов простую мысль: не будет никогда хохол русским, если только его на протяжении нескольких поколений не скрещивать с «истинными арийцами», вытравляя и разбавляя хохляцкие гены. Менталитет зависит от генов, и потому немцы — аккуратисты и педанты, а русские — от природы грязные свиньи.
Неужто прав был Гитлер?..