Практика философии
Бергсон писал:
"Чаще всего наши повседневные жизненные установки не сознательны, они идут не из нас, не из нашей сути и личности, скорее они механически усвоены и воспроизводятся как механизмы подражания".
Нужна же сознательная установка восприятия текущей жизни, состояние подлинности по Хайдеггеру.
Такого состояния можно достичь посредством философии, которая всегда есть философствование, то есть размышление, то есть размыкание своей экзистенции. Умение удивляться, удивительным образом воспринимать и чувствовать мир вокруг и, следовательно, себя в нем. Таким образом, философия не есть построение системы, но наивное всматривание в себя и вокруг себя.
Наивное не есть примитивное в негативном смысле. Наивное противостоит банальному.
Банальное это суть неподлинное, повседневно-стереотипное, то, что деперсонализирует нас в текущей жизни.
Наивное - это то, к чему выходишь через философию; первичное восприятие сознания, удивление миру, умение удивляться, делающее даже повседневное и рутинное - особенным и очаровательным.
Привычная научная картина мира есть как раз та самая неподлинность. Застывший, закосневший взгляд, не улавливающий сложную динамику мира, его становление. Вещи замирают в стазисе и превращаются в объекты. Объекты рождают скуку и томительное бытие, отягощенное бытие, утомительное бытие, которое быстро надоедает и толкает человека искать спасения во всевозможных искусственных видах удовольствия, вместо того, чтобы просто незамутненным взглядом посмотреть на мир и именно через эту простоту узреть всю его сложность и многообразие, причем именно узреть, а не говорить о многообразии как о некоем приписываемом миру свойстве.
Научная картина мира в сознании человека замещает живые вещи мертвыми представлениями; мертвые представления есть концепты - унифицированный способ восприятия и понимания мира. Мир, видимый в таком свете - понятен, но пуст, лишен жизни.
Вещь тоже живет, но живет по-особенному, не вписываясь и не подчиняясь законам стереотипного научного мышления.
Я критикую не науку, а только мертвую науку, науку безнравственную, неживую.
Наука может быть творческой, живой. Такая наука сближается с философией. Философия тоже может мертветь, сближаясь со стереотипной наукой.
Под стереотипной наукой я понимаю весь тот строй представлений, который навязывают нам в школе, заменяя образ сложно живущего, то есть меняющегося, становящегося мира мертвой застывшей картинкой, механической фотографией, запирающей сознание и заполняющей его таким образом, что мы, неся в себе этот мертвый груз, уже не можем смотреть и видеть, а можем только смотреть и представлять, то есть ставить перед собой то, что навязали нам и что мы, не зная иного, носим в себе как ненужную ношу. Мы ставим перед собой мертвую картинку, заменяющую живой и прекрасный образ мира, даже не образ, а сам мир, вечно пребывающий и вечно становящийся, и в этом становлении являющий свою красоту.
Мыслить значит создавать образы, которые всегда должны совпадать с миром в данную минуту.
Знать - значит ограничится одним единственным образом, одним единственным способом понимания и объяснения происходящего.
Я призываю не знать, но мыслить.
Знать просто, достаточно один раз услышать увидеть и усвоить, повторить и закрепить.
Мыслить значительно труднее. Мышление требует определенного напряжения воли, которое порой дискомфортно.
Но жизнь и есть страдание, то есть претерпевание. Воздействие на нас мира и переживание нами мира в качестве живого и малопонятного, доступного, но труднопостижимого, наглядного, но не очевидного.
Мир научно зримый - это мир, лишенный мистики, то есть тайны. Мир, лишенный живого, легкого, прекрасного. Это мир тяжеловесных объектов, тяготящихся своим существованием.
И наоборот: первичное видение наивного, незамутненного, не нагруженного концептами, не изнасилованного образованием сознания - это мистическое чувство изумления и единения с миром, как с Великим Целым, Великим Одним, которое выходит на свет многими путями, и является различными способами, но которое в сути одно. Великое невыразимое разом Одно, которое Лао-Цзы загадочно поименовал Дао.
Мерло-Понти писал:
"Философия состоит в том, чтобы переучиться видеть мир".
Но это всего лишь смена одной техники видения на другую.
Я же говорю о ненаучаемом всматривании вокруг и в себя, которое, тем не менее, возможно.
Стоит только приложить усилие и совершить это усилие, и мир будет увиден иначе. Точнее он сам откроет себя смотрящему. Состояние видения есть некая напряженность духа, собранность его в намерении видеть, в стремлении познать. Не узнать, а познать.
Параллельно здесь можно провести критику камюшно-сартровского экзистенциализма, утверждающего, что реакция на увиденный мир - это тошнота и чувство абсурда.
Положение, что Бог умер и больше нет никакого обоснованного существования - довольно абстрактно. Оно само в какой-то степени абсурдно. Дело в том, что мир и разум не представляют собой проблемы. Они таинственны (здесь я пользуюсь марселевским различением проблемы и тайны), но эта тайна определена извне, и вопрос о том, чтобы рассеять ее каким-то решением не стоит. Тайна (находится) по ту сторону решения. Поэтому я предпочитаю говорить об удивлении, умилении перед необъяснимым всплеском мира, а не о тошноте.
Да и сам Камю писал: "Мы никогда не бываем совершенно несчастны".
Первичная реакция наивного сознания на существование мира - это умиление- (удивление). Умиление- (удивление) перед фактом, что мир есть. Это умиление- (удивление) перед существованием мира, которое ни в каком обосновании не нуждается.
Умиление - это характеристика чувственной реакции.
Удивление - реакции интеллектуальной. Чаще всего они идут рука об руку.
Опыт мира наивного сознания, рождающий умиление и удивление, есть мистический опыт. Мистическое чувство соприкосновения с миром как с загадкой, которая не разгадывается, то есть с тайной.
Опыт усложненного сознания, рождающий абсурд и безответное вопрошание, есть научный опыт.
Экзистенциализм как философия мог возникнуть только в христианской культуре мышления, которая некрофилична по своему характеру, то есть она отрицает и отвергает жизнь. Христианство есть волеизъявление раба, то есть проявление слабости.
Первичное языческое восприятие мира как сущего не требует его обоснования в виде сущности или сверхсущности. Оно есть благолепие перед Целым Жизни, которая есть самосущий процесс, не соотносящийся более ни с каким началом, но который сам есть исток всякого начинания.
Мир жив в глазах язычника и от этой жизни он не устает. Он ей не пресыщается, он не жалуется на нее, он не может быть ей недоволен. Она ему не в тягость.
Поэтому проблематика экзистенциалистской философии это удел исключительно европейского и европеизированного сознания. Для язычника - это болтовня, лишенная смысла.
Вопрос: как нам обрести мироощущение язычника, если все наше мышление взошло на почве западно-европейской культуры?
Ответ: только через практику философии. Через экзистенциальную практику, не экзистенциалистсткую, а экзистенциальную, в духе Диогена-циника, который не говоря ни слова, просто начинал ходить, доказывая существование движения.