Ольга Александровна

Я только что прочел статью о парне, который после долгих лет, потерявшись, отыскал свой дом на гугл мапс. Мне захотелось посмотреть и на мой дом, дом, в котором я провел свое детство и я открыл гугл мапс. Я смотрел на домики сверху и искал глазами свой. Я нашел свой дом и мне стало по-детски радостно. Интересно, кто в этом доме живет сейчас?

Я был в Семипалатинске перед отъездом во Францию, приезжал попросить у старших бата, так как собираюсь в дальний долгий путь. У нас маленькая машина, низкая очень. Мы хотели, но не смогли приехать к нашему старому дому: уж очень плохие дороги. К тому же, я приехал всего на день: в Астане меня ждали домашние хлопоты, дела, о которых попросила позаботится моя мама. В Астане меня ждали друзья и прекрасная девушка. Поэтому я не успел побывать в своем доме, я не успел побывать на свадьбе самого близкого моего брата. Я просто не успел.

/Я приехал в город, который любил впервые за три года. Город, который был мне родным, я увидел там людей: разных. Но родных. Я никого не знал уже. Но это мне не мешало. Я так скучал по нашим семским татарам и русским. Их нет в Астане. Они все еще там, в Семипалатинске. В Семее, если хотите. Мне не нравится название Семей. Звучит совсем не гордо: не отражает нашей красивой и печальной истории. Семипалатинск... "А вдали, когда подъезжали русские офицеры, они видели семь верхушек от некогда большого буддистского монастыря. Семь верхушек. Семь палат."- отдается в голове голос учителя истории и по совместительству директора кружка краеведческого музея, где я в третьем-четвертом классе имел честь работать экскурсоводом.

Семипалатинск. Хотите уйти от отсылки к полигону? Назовите город Жетишатыр. Как же красиво звучало бы тогда название. Семей. Семей, так казахи ласково звали Семипалатинск. Но это ведь уменьшительно-ласкательное название. Негоже его в паспорт писать. Не могу же я быть Мирасиком Саматовичем в паспорте. Хотя с документацией в казахском советском обществе, да и в начале 90х, и не такое можно было встретить./

По карте стало видно, что еще чуть-чуть и закончится мой город. Я знал, что мы живем на окраине, но не знал, что на самой. Каждое утро мы с мамой проходили путь до ближайшей остановки длиной километра в полтора. Даже в жуткие морозы. Я учился с первой смены. Зачастую мы вставали и уходили раньше объявления об отмене учебы. Порой в суматохе, мы просто не смотрели телевизор с утра и бежали в школу. Да и телевизор у нас был дряхлый, ламповый. Так что пока его включишь...

/Самая ближняя остановка от нас называлась Дальняя. Мне думается, потому что была далеко от центра, но и далеко от нашей улицы Бытовиков, той, что, к слову, я на карте в поиске даже не нашел. Просто узнал по ландшафту и крыше, мысленно пройдя по этим улочкам обратно./

Помню, как бежим мы на остановку, то ли от того, что опаздываем, то ли от того, что холод собачий. Мне всего лет 7. Я начинаю ныть, говорить, что мне очень тяжело идти так быстро, и у меня замерзло лицо. Моя мама, моя молодая и красивая мама с заснеженным и красным от мороза лицом, одернула меня, остановилась и сказала: "Мирас, мне тоже тяжело идти и холодно, посмотри на меня. Посмотри на меня! Я же не ною." И в самом деле, я видел, как ей было холодно. И я замолчал. Я только сейчас понимаю, что она тогда была лишь на года два старше меня нынешнего.

Какие же все-таки сильные люди мои родители. Какие же все-таки сильные их родители. Сильные и пробивные. День и ночь работать ради меня, ребенка, который не хотел идти так далеко. А идти так далеко, потому что школа в центре, школа самая лучшая. Школа-гимназия номер шесть. Я сходил за две остановки до маминой. Я шел в школу один. Я уже привык: от остановки до школы даже не нужно было переходить дорогу. Я шел в класс к нашей юной, и очень, как мне тогда казалось, красивой, только закончившей наш пединститут Ольге Александровне Чернышевой.

Я пришел в класс к 7.20. Пораньше. На улице было холодно и безлюдно. В школе тоже было тихо и темно. Я зашел в класс и увидел там всего несколько детей: человек шесть. Была девочка по имени Алина, остальных не помню. Помню только как встретил по пути в кабинет Ольгу Александровну, которая щебетала какой-то спешившей на работу мамочке: "Да-да, хорошо, пусть хотя бы погреются, ага."

Она улыбалась этой мамочке, а я подумал, какая же Ольга Александровна красивая и добрая. С этой мыслью и не совсем ясным пониманием того, почему в школе темно, тихо и безлюдно, я зашел в класс и сел за свою парту. Весь красный от мороза, щеки мои, помню как сейчас, только начали отогреваться. Готов поспорить, я был красный как помидор и лохматый к тому же. Я сел за свою парту, поздоровался с соклассниками.

/Соклассниками, именно с ними. У нас в Семипалатинске говорят "соклассники", не знаю почему. Я думал, так везде говорят, до того как приехал в Астану. Я, кстати, переучивался довольно долго./

Я только сел и тут зашла Ольга Александровна. У меня еще осталось теплое послевкусие от ее нежной улыбки, которую я заметил парой минут ранее. Но той улыбки на ее милом лице уже не было и в помине. Она зашла, резко закрыв дверь, посмотрела на нас строго и злобно процедила: "Что вы приперлись-то? Холод на улице такой."

Я тогда очень расстроился. Я расстроился от того, что расстроил Ольгу Александровну. Я погрелся минут пятнадцать и пошел домой тем же путем. Я перешел дорогу на пешеходном переходе, со взрослыми, как меня учили, сел на 208 маршрутку, приехал на конечную остановку под названием Дальняя и пошел от Дальней на полтора километра дальше.

Я больше Ольгу Александровну так не расстраивал и старался проверять заранее, отменили ли учебу. Не хотел, чтобы она так злилась на меня. Ведь у нее очень красивая улыбка.