Муляж Марка
Дом был ничем не примечателен.
Стоял он под тем же небом, как и другие дома, и выстроен он был руками тех же существ, что из века в век бродили под этим небом. Но когда-то осмелившиеся поднять свои головы и посмотреть своими глазами в это небо.
Еще до появления под этим небом Марка, мысль о том, что небо это пустое, а глаза слепы, стала уже давно избитой. Существа эти самоуверенно называли себя людьми, что дало им возможность более не прощать всех и вся.
Жил Марк в двух этажах при пустом гараже.
Халат он носил цвета бежевого халата, а на воротнике как репей пристали пятна от кофе. Редкая птица-тройка долетит до середины Днепра, как писал длинноносый Гоголь, так и не каждый сноб, увидев эти пятна, задрав свой длинный нос, пустится в рассуждения, что мол, Марк, - раз недолюбливает арабику, предпочитая ей зерна рабусто, - не имеет вкуса к судьбе!
Причем, как ни к своей, так и ни к чужой.
Из окна второго этажа, изредка наблюдая за чужими судьбами и этим миром, Марк все чаще проникался мыслью о том, что с этим миром что-то не так. Как кинематографический прожектор отбрасывает картинку на экран, так и все зазеркальное отражалось в его глазах, одерни он штору, стоящую на страже его психологических ростков, для устойчивости бережно привязываемых к колышкам «Метафизического Дневника» Габриэля Марселя.
На улицу он выходил только за свежими номерами журналов.
Раз в месяц Марк мог подкупать и легендарным парфюмом La Nuit De l’Home.
В своей художественной мастерской, банально обосновавшейся на чердаке, одно время Марк увлекался изучением золотого сечения, посматривая краем глаза на экран с претенциозными фильмами в телевизоре в углу. Еще никогда до этого у Марка не получалось так сложить в сумму две вещи – он стал считать себя золотым сечением между Винсаном Касселем и Оливье Мартинесом. Для тотального лоска Марку не хватало лишь посетить Париж, внеся нотки запаха парижского метро в свой флакон La Nuit De l’Home.
Дед Марка, в бытность свою щеголявший перед носом молодушек билетом союза писателей, как сегодня пижонят ценностями, материально более плотными и вескими, умирая, оставил Марку в наследство печатную машинку. Пустые флаконы от La Nuit De l’Home Марк выбрасывал в коробку от этой старой печатной машинки, за девять лет побившейся запахом бергамота, кардамона, лаванды, ветивера, кедра, кумарина… в общем всего того, что можно коротко назвать «La Nuit De l’Home sans Paris». То была атмосфера мужского запаха, со страниц глянцевых журналов называвшая себя «мужской консервативной»: коньячный аккорд Dm-Cs ре-минор и влажные табачные листья Эль-Сальвадора.
От коробки несло на всю комнату, от Марка – на весь дом, включая гараж.
В самом доме бывало еще более-менее чисто, но в гараже царила вечная пыль, и тапки Марка с угрюмыми мордами собачек безысходно посерели. Прическу Марк носил длинную, а не брился он с каких-то пор из принципа, напоминая своей щетиной Марамбре, его подруге из рекламного агентства, что она уже завтра должна не забыть принести из офиса халявный Gillette и пенку для бритья. Но, при своем небритом лице, длинных волосах и «выгулянных» собачках, пах он отменно.
В эстетическом понимании "длинноносых" – даже болезненно.
А деньги?…
Деньги! Деньги! Деньги!
Даже соседи не знали, чем он зарабатывает себе на жизнь. И, будь их воля, они бы плюнули ему во след, услышав от него, что не стоит беспокоиться о том, кто где берет свое добро. Они достали бы мётла, сковородки и несмазанные ружья, услышь, что не нужно придираться к месту, куда добро это было положено.
Соседи жили под тем же небом, что и Марк, и не терпели его. Презирали и ждали, что он уйдет. Невоплощенно летел у них Марк кубарем с лестницы!
Но он был...
Писателем был Марк. Писал он обо всем и ни о чем, писал о черном с белым, писал о ней, писал о нем…
Писал Марк противоречиями, расставляя противоположности и создавая между ними натяжение, лишь внутри которого может что-то вспыхнуть. А если вспыхивало, то все целиком, слегка даже в будущем. Вспыхивало для будущего поколения.
Марк считал, что «они» не спросят какое у «нас» было прошлое. Ему нужно было создавать будущее, чтобы через толщину времени оно для «них» явилось бы прошлым, а не позапрошлым. И было это трудно, мягко говоря. И Марк устал и перестал писать. И уже через месяц, все те, кто клялся ему в вечной верности, ясно дали ему понять, что «вечность» и «верность» - не более, чем слова, между которыми больше нет натяжения. Больше нет того здания редкостных аллегорий, возводимого усилиями Маркового слова. Свалка. Прошлое…
Марк «зарабатывал» на своем прошлом. Он умело преподносил свои трагедии читателю, а тот в ответ смеялся от всего сердца. Марамбра так и не приносила халявный Gillette, зато в доме стал появляться халявный Martini, смазывая сухое горло гостей, чтобы им было легче понимать, каким забавным может быть сухое горе, которое они глотали с сухим Martini.
Марк любил это время, время полной луны за окном. Время потерь и обретений. Время пылящихся в коробке часов, подаренных Марамброй. Время, «на которое ты будешь мастурбировать громко и сочно», - как говорила Марамбра.
Самым тривиальным образом время шло.
Дом Марка наполнился пусть и жалким, но подобием музыки. Марк стал писать тексты для песен этих, скорее мечтателей, а не музыкантов, борющихся за очередной презерватив и бутылку виски, поселившись в его гараже.
Репетировали они чаще, чем спали, а спали чаще, чем пили, а пили они много. При их возгласах «Мы хотим быть как Радиохэд», Марка охватывала легкая дрожь досады и неконтролируемое закатывание глаз. Он делал глубокий вдох, снисходительно протестуя: «Кто-нибудь хочет чашку чая?».
Незаметно для Марка, его дом в двух этажах с гаражом уже напоминал питомник. В свое время Марк не заметил, как существа, называемые людьми когда-то выстроили этот дом своими руками. Но и те существа, что поселились у Марка, точно так же не заметили, как он своими руками превратил их в своих милых зверушек.
По утрам, сваривая для своих подопечных свежий кофе, Марк, как обычно, оставлял несколько капель и для своего халата. А с закатом солнца и восходом полной луны, среди неразберихи из проводов, жестяных банок и микрофонных стоек, вырисовывались и стаканы односолодового виски. Выпив его, зверушки вопили: «Урааа!». А на дни рождения он рисовал им плакаты, делал домашний лимонад и даже вызывал проституток. Он разговаривал с ними перед сном, а когда был сам пьян в доску, то приносил «Метафизический Дневник» и читал его им вслух. Питомцы засыпали словно по волшебству.
Он называл их Эрос, Логос и Танатос, и они, сами того не замечая, впитали в себя эти имена, привыкнув к ним.
В очередной раз, возвращаясь домой с журналом в руке, пакетом продуктов и прочих предметов бытия существ, называющих себя людьми, Марк подшучивал, говоря, что Эрос, Логос и Танатос – и есть бытие. Зверушки слушали его, не понимали, но откупорив новую бутылку, вновь наполняли ни чем не примечательный гараж своим смехом, аккордами Dm-Cs ре-минор и табачным дымом. Марк доставал измятый листок бумаги с новым текстом и они растворялись, каждый в собственных действиях.
Он мог с легкостью подойти, погладить кого-нибудь из них по голове, или предложить сделать массаж рук. Он мог подкурить кому-нибудь из них давно торчащую во рту сигарету, когда у того были заняты руки, а потом присесть на пожилое, иссушенное морщинами кожаное кресло своего деда, и наблюдать до тех пор, пока он внезапно не вскочит и не уйдет в свой ничем не примечательный дом, провести в нем несколько часов, и вернуться в гараж с новой историей и бутылкой вина.