Моя личная денацификация
МНЕНИЯ
Моя личная денацификация
Журналистка Фарида Курбангалеева — о жизни «нерусских» в России
28.05.2022
Российские власти и прокремлевские медиа говорят, что цель нынешней войны, которую Россия ведет против соседнего государства, — «денацификация» Украины. Но на самом деле «денацификацией» власти России занимались и раньше — по отношению к «нерусским» народам, живущим в РФ, — считает Фарида Курбангалеева.
«Чукча татарская», — написала мне в фейсбуке незнакомая женщина. Ей, мягко говоря, не понравился мой пост про последствия российской оккупации в Буче, и она решила отправить меня в нокаут несокрушимым аргументом. Им оказалась моя национальность, и это объяснимо: нет ничего позорнее для представителя «государствообразующего народа», чем быть чукчей, или татарином, или хохлом. То есть — нерусским.
Этот случай заставил меня вспомнить о «денацификации», которой Путин мотивировал военное вторжение в Украину. Вопреки его плану, с начала полномасштабной войны многие заговорили о том, что она требуется самой России, — и я с этим совершенно согласна. Но дело не только в этом.
То, что Путин называет «денацификацией», — не борьба с нацизмом, а желание уничтожить национальную идентичность, сделать так, чтобы украинцев не существовало как народа. Вот почему на оккупированных территориях, по сообщениям украинских властей, из библиотек изымают и потом сжигают украинские книги, а в школах отменяют изучение украинского языка. Нет языка — нет культуры, нет идентичности, нет народа. При этом, до этого в России уже были денацифицированы другие народы. В большей или меньшей степени кроваво — но, в любом случае, довольно успешно.
Моя личная денацификация началась, когда мне было чуть больше трех, — тогда я пошла в детский сад. В этом возрасте я прекрасно говорила на родном татарском. Моя родственница любит вспоминать, как я бойко объясняла ей значения картинок из книжки про окружающий мир: «Менә бу әшәке гөмбә, ә менә бусы — әйбәте» («Это — несъедобный гриб, а это — правильный»).
Признаюсь, я с трудом смогу повторить этот трюк сейчас. Воспитателями детского сада было строго-настрого наказано: у советского ребенка должен быть только один язык — русский. Все остальное — от лукавого, забудьте.
Денацификация делала свое дело — и к первому классу по-татарски я хорошо понимала, но говорить могла уже с трудом. Так я общаюсь и сейчас: все понимаю, но, чтобы ответить, перехожу на русский. Зачем же терять время, судорожно подбирая слова.
В школе татарский был у многих нелюбимым предметом. Еще бы: ты знал, что его изучение абсолютно бессмысленно. Дома на нем говорят редко, а где-то еще — вообще не говорят, и в будущем он вряд ли тебе понадобится. Некоторые мои одноклассники-татары на татарский не ходили, а вместе с русскими детьми посещали краеведение: то есть родной язык к тому моменту они практически не знали.
Это был поздний совок, в котором все еще активно поддерживался миф о дружбе и равенстве народов. «Посмотри, как хорошо учится Фарида, — обращалась моя учительница Анна Викторовна к моему однокласснику Роме. — Хоть и татарка».
Предположу, что такую же одобрительную материнскую интонацию слышала еще моя мама, которая сразу после окончания школы — перед поступлением на физфак Казанского университета — работала нянечкой в детском саду. Другая нянечка — женщина из русской деревни — ласково называла маму «чаплашечка ты моя». Приблизительно в то же время можно было услышать в казанском трамвае: «Эй вы! А ну перестаньте разговаривать на своем языке!»
...
Когда я уехала в Москву, то поняла, что в других регионах проблема не ограничивается тем, что русские не хотят учить языки нацменов. Россия — страна хоть и многонациональная, но ксенофобская.
Довольно показательным был мой опыт работы ведущей на канале «Россия». На дворе был 2007 год. В федеральном эфире уже успели поработать Александра Буратаева и Лилия Гильдеева, но отрицательный вау-эффект все равно был налицо. Я периодически натыкалась в интернете на просьбы «убрать эту чурку» или вопросы «А что — русскую не могли найти? А где же Кати, Маши, Наташи?».
Коллеги, в целом, относились ко мне адекватно и доброжелательно. Ну, если не считать забавных уточнений, ходила ли я в хадж и ела ли коня. Как и привычного для любого нацмена вопроса, который звучит так:
— А как тебя можно называть по-русски?
— Никак нельзя, это мое единственное имя.
Гнев, торг, неохотное принятие.
Я знаю множество случаев, когда Фидаиль стновился Федей, Гульнур — Гулей, Камиль — Колей. Да и что далеко ходить: моя бабушка Хадича Фазлеевна 50 лет прожила в коммуналке под прозвищем «тетя Катя». Моя приятельница — аварка Марьян — рассказывала, что, учась в Москве в РГГУ, часто представлялась Марьяной. Ей казалось, что так к ней будут лучше относиться. Одна девушка из университетской компании периодически говорила ей: «Ну надо же, ты такая нормальная — прямо как мы».
Я помню, как сотрудник Сбербанка, держа в руках мой паспорт гражданина Российской Федерации и прочитав мои ФИО, поинтересовался, гражданином какого государства я являюсь. Как директор школы, в которую пошла моя старшая дочь, сомневалась, что ее интеллектуальные способности такие же, как у ровесников-москвичей: «Южные дети (!) быстрее созревают физически, но умственно иногда отстают». Акушерка в московском роддоме уточняла — принято ли в моей стране прививать новорожденных детей.
Однажды в торговом центре у меня украли кошелек. Первое слово, которое произнес прибывший полицейский, было: «Чурбаны?». Я впала в ступор, потому что, в моем понимании, произносить такое слово защитник правопорядка не имеет права. Я ответила: «Это были две женщины славянской внешности», — чем явно повергла в ступор уже самого полицейского.
Мой троюродный брат Азамат не мог снять в Москве квартиру. Услышав его имя по телефону, москвичи интересовались: «Вы что, узбек?» — и бросали трубку. Он не успевал им рассказать ни о хорошей должности, ни о стабильной зарплате в Сбербанке. Жилье снял только через знакомых.
...
Полностью можно прочитать здесь