Мой Любимый Поэт

Шарипов Алибек:

Я читал "Из Листков Гипноса" Рене Шара и в момент прочтения явственно ощутил разницу между мировосприятием поэта и мировосприятием философа. Единственная фигура на моей памяти, стоящая на границе этих восприятий - Иосиф Бродский, который умел сочетать геометризм мысли, присущий древнегреческой философии с расплывающейся лирической тоской, присущей поэтам Серебряного Века. Это сочетание беспощадно обнажает всю неприглядность мироздания, или точнее человеческой жизни; места и роли человека в непонятной драматургии вселенной. Обладать гением Бродского - поистине ужасный удел. Он смотрел в лицо того, отчего мы все невольно отворачиваемся, потому что нам делается не по себе. Холодное дыхание вечности и безнадежное усталое одиночество. Бесконечность пространства, в котором не может быть никаких реальных границ, а значит и определенности. Глухая, смутная, блуждающая тоска, прорезаемая вспышками интеллектуального озарения, которое освещает нечеловеческий космос во всей его нечеловеческой красоте. Но и здесь остается щемящее звучание человеческой нотки, которая заставляет пугаться, а не восхищаться этой красотой. Нельзя долго всматриваться в истину. Бродский не просто всматривался, он смотрел. Безжалостно по отношению к себе и почти равнодушно. И оттого, если вдумчиво читать его стихотворения - становится не по себе. Бродского невозможно читать по-настоящему. Это невыносимое чтение. Бродского можно читать по-разному. Чаще всего его читают в культурном измерении, производя рецепцию этики и эстетики его поэзии. Но помимо этого в поэзии Бродского есть Онтология, которая и есть то самое невыносимое, о котором я говорил. Эта Онтология не говорит открыто, не артикулирует, но она звучит, то ли составляя фон для всей поэтической организации текста Бродского, то ли задувая в некую прореху герметического пространства поэзии Бродского, являя свое присутствие, как нечто пришедшее из иного измерения, из пространства нечеловекоразмерного. Говоря категориями Хайдеггеровской философии - это и есть Sein, чье присутствие ощущается, как проступающее сквозь или из-за Daseina видимого текста. Этот Sein и есть та звучащая Онтология, которая говорит о себе только незримым, но ощутимым присутствием. Она звучит, потому что Бродский так выстраивает свой язык, что оставляет зазор для присутствия-звучания этой Онтологии. Либо же он просто дает звучать этой Онтологии, предварительно вслушиваясь в ее звучание, и не заглушая ее шумом собственной речи. Может быть таков и есть истинный Язык Бытия, который мечтал услышать Хайдеггер? Язык, которому Бродский дает говорить между строк, из-за строк. Онтология Бродского - это не персональная онтология поэта, не поэтическая онтология. Поэзия Бродского в лучших своих проявлениях - это то самое приоткрывание завесы, из-за которой проступает просвет Истины Бытия. Онтология Бродского - это Сама Онтология, как она есть. Звучащий монолит непостижимого смысла, который только потому нам доступен, что Бродский примешивает к нему человеческое звучание. Бродский совмещает в себе нечеловеческое поэтическое начало, которое безжалостно говорит через Бродского и свое собственное чисто человеческое начало, которое обеспечивает нам некий косвенный доступ к зияющей Онтологии. Больше всего страдает конечно сам Бродский, страдает как человек. Потому что присутствие нечеловеческого начала в нем губительно для его человеческой части. Но это та цена, которую платит гений. Бродский - это гений чистой поэзии. Стихия чистой поэзии - это то пространство, в котором человек обитать не может, он может лишь поселяться вблизи, то ли оберегая, то ли просто наблюдая свершение таинства Бытия, которое являет свое присутствие через Язык, путь которому в наш мир открывают поэты. Бытие закрыто от нас. Оно только являет намек на свое присутствие через Язык. Но и этот Язык не доступен нам открыто. Он пролегает вдоль поэзии, чьими тропами нужно пройти, чтобы оказаться в стихии говорящего Языка. И в этой стихии надобно слушать, внимать говорящему Языку, надеясь, что он сообщит нам что-нибудь о Бытии, о его тайнах. Эти моменты пребывающего слушания в стихии говорящего Языка, Мамардашвили называл особыми состояниями бытия, в которые человек может впадать лишь изредка, да и то - ненадолго. Потому что иначе просто нельзя, иначе человек не выдержит. Как писал Т. Элиот: "Человек не в силах выносить слишком много реальности". Бродский был в силах. Но Бродский - это не каждый.