Мария Стюарт
На рисунке была изображена крашеная блондинка с жуткой химией, без ресниц и бровей. Она как бы задумчиво смотрела вдаль своими безресничными и, чего уж тут скрывать, рыбьими глазами, всем своим видом выражая царственную небрежность и величественность, причем древний художник, видимо, не в силах спокойно смотреть на эту авитаминозную истеричку в барашек, у которой даже подобия груди не обреталось (ну хоть бы ваты какой насовала, дурында!), сконцентрировал свои живописные усилия на костюме, старательно вырисовав огромный стоячий воротник с кружевами и жемчуга на корсете. Схалтурил, одним словом, мазилка средневековый.
«Ну я не знаю», - сказала Мария и надула губы. Скептически так сказала. Мол, полная дура, Мария эта, которая моя тезка, наверное, бабки немалые за свой портрет отвалила, а художник заместо ее лица потрепанного на платье сосредоточился, даже фончик никакой не набросал сзади: ни тебе дивана в золотых подушках, ни шкафчика какого с хрусталем или слуги с этим, как его, скипетром, так, черноты халтурщик напустил позагадочней, чтобы клиент не вопил, требуя богатого декору. Голову ему, наверное, оттяпали. И поделом.
Портрет сопровождался возмутительной надписью: «На этом полотне известного живописца шотландская королева изображена во всем блеске своей юной красоты». «Ну я не знаю, - сказала снова Мария, обращаясь к своим невидимым собеседникам, которые всецело Мариину точку зрения активно поддерживали и позицией ее восхищались неустанно. – Тоже мне красавица нашлась. Такие химии сейчас даже продавщицы не делают».
И хотя этой справедливой критикой, полной убийственного сарказма и едкой иронии, заносчивой королеве был нанесен непоправимый урон, день был окончательно испорчен. Развернутое жизнеописание интриганки королевской крови стало той последней каплей, которая чашу терпения Марииного переполнило. Убило оно окончательно ее светлую веру в людей и человечество в целом. Конечно, некоторые мымры в холе и неге растут, небось, в жемчугах по килу с каждой стороны расхаживают, трех мужей пережили, не считая мелких увлечений… А если честно, так не просто пережили, а грохнули, пользуясь своим служебным положением. И какой итог? На полотнах портреты этой Марии блеклой печатают в популярных женских журналах, подумаешь, принцесса! Тут и так с мужиками напряженка, а она нос воротит. Выбирает. Этот, видишь ли, ревнивый, этот тряпка... То ей лорд не подходит, то дафин не удолетворяет. Развыбиралась!
Мария с гневом захлопнула гламурный журнал с портретом капризной монархической крали, который она умыкнула в парикмахерской, когда делала сногсшибательную укладку на день рождения свекрови, чтобы все гости и прочие родственники дар речи потеряли и поняли наконец, кто в их роду первая красавица и законодательница стиля с модным мелированием.
В журнале были упражнения для быстрого похудения, и, конечно, Мария не устояла, свято веря, что даже самый просмотр фотографий со сложными жимами и приседаниями пистолетиком со скакалкой в зубах поможет ей скинуть пару килограммов. Реально, она когда смотрела, как некая гимнастка в шортиках со стразами, задрав ноги в белых носочках, всякие кренделя выделывает, так у нее пресс начинал болеть и подозрительно сокращаться. И без всяких пистолетиков и вот именно дивно звучащей, но сомнительной калланетики.
И снова Марию ждал удар. Коварный. Как говорится, откуда и не ждали, но враг подкрался незаметно. На первой странице какая-то наглая уже современная красотка без малейшего стыда и совести размещалась с такими стройными ногами и загорелыми, что Мария даже минуту сомневалась, а не порвать ли ей эту крамолу в мелкие кусочки и не разметать ли даже зловредный пепел с балкона, чтобы ее лоботрясу и супругу разлюбимому сия краля порочная на глаза не попалась. Ишь, как зыркает, подлюга! Но Мария не из таковских была и быстро себя в руки взяла, зря она что ли смотрела все отечественные и зарубежные сериалы? Она научилась стойко принимать удары судьбы. И красоткины выкрутасы она тоже равнодушно прокомментировала. «Фотошоп», - сказала она уверенно, щеголяя перед посрамленной соперницей знанием технических терминов. Не бывает у женщин таких ног. Чтоб коленочка острая, с золотистой пыльцой на изгибах, чтоб такого шоколадного оттенка и в таких немыслимо красивых туфельках к тому же. Как есть фотошоп.
«Как жить на свете?» - думала Мария с тоской, заламывая руки. Всюду обман и фотошоп. Всюду невероятная несправедливость! Про одних, значит, рассказы пишут и вот именно портреты красивые рисуют с эшафотами, а другие, значит, с божественной укладкой должны дома сидеть и смотреть, как их кривоногим соседкам и, прости, Господи, кому жалкие розочки хахали дарят? Видела же вчера, как из старой иномарки выпорхнула эта, соседка которая на букву «бэ», как по снегу каблучками засучила, как веник свой вянутый гордо извлекла и почопала, кудряшками свежевыкрашенными размахивая для равновесия.
А Мария должна это сносить? И муж, ее муж, ее опора и супруг, никак не отреагировал на сигнал, не встревожился. Как храпел себе на диване, так и продолжил дрыхнуть. Нет, конечно, Мария хотела скандал поднять и выяснить, почему это ей муж никаких роз не дарит и вот именно тюльпанов с гладиолусами, но время было уже позднее, да и не хотелось ей лишний раз мужа перед Новым годом нервировать. Тем более что соседка могла услышать и возликовать, что у нее романы и ухажеры, а у Марии только разводы и биение посуды. Не дождется!
И вот теперь сидит одинокая и совершенно не отомщенная Мария в понедельник выходная и страдает. Соседкам веники дарят неопознанные типы на иномарках, муж равнодушный и совершенно не героический герой на работе прохлаждается, и никакого у него нет пресса или хотя бы ромбиков легких с трицепсами на животе, а некоторые королевы вообще мужей своих мочили и ничего – в гламурных журналах на полстраницы их портреты располагаются с несуразными подписями. Разве о такой жизни мечтала Мария?
Вот сидит она, рыдает почти, и никому на целом свете нет до ее мытарств никакого дела. И никто, никто слезы ее сиротской не утрет, не приголубит ее, а жизнь-то ее проходит! Тянуло, конечно, Марию позвонить свекрови и выяснить, что она имела в виду на своем юбилее, когда сказала, что окружена любящими родственниками и снохой? То есть Мария ей не родственник даже? А когда они тараканов травили и под этим предлогом три месяца, ну, неделю, но как год, у них жили и все кресла ей продавили - были родственниками? А когда она свекрови такой чудный спальный гарнитур подарила индийский в розочку – не была любящей? А когда…
Ту-ту-ту… Хитрая свекровь не брала трубку. Затаилась, змея златозубая.
Пришлось позвонить мужу.
В разговоре с супругом Мария, умудренная жизненным опытом, бесценными советами в дамских журналах и мировой киноиндустрией, предпочитала импровизацию.
«Анатоль, - сказала Мария томным голосом, словно у нее, как у известной вороны в басне Крылова, от страсти в зобу дыхание сперло, - Анатоль», - повторила она, постаравшись вложить в это короткое слово всю тоску женщины по сильному плечу и шоколадным тортикам, и трагичность свергнутой королевы, как ее там звали и, что самое главное, клокочущий эротизм роковой женщины, способной одним взглядом раскосых и манящих глаз с поволокой покорить любого мужчину, даже того загорелого красавчика из рекламы бритв с третьего канала.
«Анатоль, - повторила она после томительной паузы, отозвавшись на ленивое мужнино «Чё», - вы меня любите, сударь?»
После этих слов любой настоящий мужчина был просто обязан броситься на зов любви, срывая с себя прямо в роскошном авто с откидным верхом, даже в эти студеные декабрьские деньки, пиджак, и золотые часы, и шелковый галстук, купленный на барахолке у болтливого индуса за полцены, по пути, дымясь буквально от страсти, остановиться у магазина цветов и купить там роскошнейший букет роз в пол, страстного алого цвета, и, возможно, из загашников своих особых, которые у настоящих мужчин в машинах имеются, где бутылка виски, сигара зажженная, пистолет и колье в бархатном футлярчике, извлечь соболье манто.
Примчаться, словом, должен был ее Толик немедля, окончательно добив зарвавшуюся соседку, тоскующую над своим веником, и ворваться в их уютное гнездышко, чтобы предаться там прелестям законной и безудержной любви. И даже неистовой местами. Тем более что в журнале том была такая фривольная статейка про искусство эротического массажа на гамаке с применением канделябров и прочей бытовой техники.
Но муж, задышав тем самым сладострастным манером, неожиданно заорал в трубку просто и буднично:
- Дура, какой еще сударь?! Ты машину разбила?!
- Нет, - ответила Мария. И рассмеялась загадочным и зовущим смехом, слегка напоминающим припадочный смех жены сэра Рочистера из фильма «Джейн Эйр». И трубку повесила. Пусть теперь этот интриган ревнивый помучается в догадках. Как второй муж королевы - Стюартихи в смысле. Пусть изведется весь этот пижон, предполагая, зачем это ему жены звонят в понедельник и о любви вопрошают неожиданно эротическими голосами. И на «вы», как в лучших домах Лондона только особы голубой крови между собой беседуют, к нему зачем вторые половины обращаются внезапно.
«Дуры мы все - бабы», - сообщила Мария радостно своей породистой тезке, старательно вырисовывая роскошные усы художника Дали на ее бесцветном личике. И настроение – улучшилось.
