Мальчик Оралбек и студенческая дружина. Мой декабрь 1986-го
Мой декабрь 1986-го: каким он был? Для нас, талды-курганских первокурсников, это были две ночи дежурств в нашем институте и жуткие, действительно страшные рассказы из Алма-Аты. Нет, мы не были на площади, и наши знакомые, друзья тоже не были там. Но всё равно есть что вспомнить. В то время не было сотовых телефонов, WhatsApp, Telegram и VK. Но если вы думаете, что это как-то мешало движению информации между людьми, то вы ошибаетесь. Информация приходила мгновенно.
Уже на следующий день, 17-го, придя на занятия в свой институт, мы подробно знали о том, как обливали ледяной водой сотни ребят в Алма-Ате, как пинками и дубинками загоняли их, мокрых, в автобусы и вывозили в степь, продуваемую ледяным ветром. Мы знали и про курсантов военных училищ с сапёрными лопатками, которыми «рубили толпу». Некоторые из нас плакали, не имея возможности узнать, что с близким человеком: в алматинских вузах учились их родственники, а в отсутствие телефона выяснить, что с человеком всё ОК, было проблематично. Да, городские телефоны, конечно, в наших домах были – но далеко не у каждого, и тем более не в студенческих общежитиях.
Как ни странно, но в те дни мы, находясь за 270 километров от эпицентра «народного землетрясения», были полностью в курсе того, что хотела, против чего выступала и чего добивалась пресловутая алматинская «националистическая толпа».
– Первым секретарём назначили Колбина. Он, наверное, хороший и достойный человек, но он – человек не из Казахстана. Он никогда здесь не жил, он не знает наших проблем. Пусть придёт наш, местный. Такое же достойный, как Кунаев. Неважно, будет он русский, казах, уйгур, немец, кореец – это вообще не имеет значения. Главное, пусть он будет наш.
Данный тезис стремительно передавался из уст в уста. Он всё объяснял. Эти слова передавались между русскими и казахами, корейцами и татарами, немцами и дунганами, и всеми другими. Национальный вопрос, активно раздуваемый властями, никого не интересовал. По национальному признаку мы никогда не делились и не заморачивались на эту тему. Например, на моём факультете в институте учились люди более 20 этносов, а в школе, которую я закончил, были дети, наверное, не меньше 30 разных национальностей. Помнится, как-то классе в четвёртом был смотр песни и танца, и всем было велено выступить в своих национальных костюмах. Когда заботливые мамы сшили отпрыскам эти костюмы, это был просто какой-то новогодний маскарад. Словно вся Европа и вся Азия собрались в нашем школьном актовом зале! Даже один мальчик-француз в нашей школе учился, Жюльен. Серьёзно. Папа Жюльена работал на аккумуляторном заводе, и «Жулька» (так мы звали его) частенько приносил кислоту, с которой мы устраивали за гаражами различные химические опыты.
Любой намёк на какое-то национальное разделение бесил любого. И когда в «Казправде» и других газетах появились скупые заметки про «националистическую молодёжь в Алма-Ате», а особенно когда кто-то стал пересказывать пущенный в Алма-Ате слух, что якобы «пьяная толпа казахов в Алма-Ате убивает русских женщин и детей», это откровенно возмутило всех.
– Что за бред ты несёшь? – строго спросил у «источника» наш староста группы, гигант-кореец Юра. В свои 18 лет он весил килограммов так 140-150, и от природы обладал силой просто зверской, как у борца сумо. Связываться с «Юрой-меломаном» боялись даже спортики-четверокурсники.
– Не, ну а я-то чё... Я – ничё... Родители утром рассказывали.
Юра взял того парня (не помню имя) за грудки, приподнял над полом аудитории и отчеканил:
– Если ты ещё кому-нибудь такую дрянь расскажешь, то это будет последний твой рассказ. ПОНЯЛ МЕНЯ?!
...Наше коллективное ночное дежурство было весёлым. На второй день, 17-го, опасаясь развития «провокаций и беспорядков» по областям, власти дали указание руководству вузов и техникумов Талды-Кургана организовать ночную охрану. Мы – «студенческая дружина» – до шести утра с шумом и смехом прогуливались вокруг корпусов института, а наутро нас отпустили отсыпаться. Это было настоящее экстремальное приключение. Нацепив красные повязки на рукава курток, мы «патрулировали» окрестности, чувствуя себя некими супергероями. Кутались в куртки, хрустели снежком, горланили песни, вопели: «Эй, вы, провокаторы! Идите сюда!!!» Периодически заходили в здание, в аудиторию, чтобы погреться, включали погромче кассетник или бренчали на пианино.
Нам было приказано внимательно следить за округой и при виде любых молодых людей в количестве более трёх человек «немедленно сопроводить их в холл». В холле дежурила бригада милиционеров – точнее, спала. Милиционеры совершенно не горели желанием «патрулировать» вместе с нами. Для нас же это было приключение. Впрочем, ни души вокруг не было. Тихая и морозная звёздная ночь (к утру термометры опустились ниже –20) навевала романтическое настроение. Периодически греясь, мы играли на пианино в кабинете музыки, горланили песни «Машины времени» и Modern Talking.
Под утро вдруг кто-то сказал:
«Вы представляете, их же там облили ледяной водой, и они теперь замёрзли в степи. Насмерть. Как генерал Карбышев».
История про пленённого немцами советского генерала, которого фашисты казнили, облив водой и бросив на морозе, была известна каждому советскому школьнику с пятого класса.
Весёлое настроение улетучилось.
На следующий день, отоспавшись и собравшись в аудиториях, мы начали узнавать новые детали. Информация о ледяной воде из брандспойтов подтверждалась. Из Алма-Аты к родителям приехали несколько наших знакомых, так что появились сведения из первых рук. Нам рассказывали о парнях и девчонках, вывезенных в степь на мороз, будучи избитыми до полусмерти и затем облитыми водой. Кто-то из них смог быстро добраться до жилья, но далеко не все: милиция специально отогнала автобусы подальше от населённых пунктов. Многие умерли от переохлаждения или воспаления лёгких в последующие часы и дни.
– А ведь ребята всего лишь вышли, чтобы сказать: назначьте нам нашего, местного...
Веселье и романтика улетучивались, их сменял шок разочарования и изумления.
Мы думали: как же можно было так поступить с ними? Они ведь такие же, как и мы! Нам рассказывали о тысячах пострадавших. Кстати, на днях «Караван» опубликовал статью с подтверждёнными данными о том, что счёт пострадавших действительно шёл на тысячи. Там, в частности, сообщается, кто и как был наказан: только в Алма-Ате 264 человека исключили из вузов и 758 – из комсомола (что тоже автоматически означало затем исключение из вуза). Комсомольские и партийные взыскания получили около 1 400 человек, своих постов лишились 12 ректоров вузов. Но исключения и взыскания были уже потом. Сколько ребят просто не дожили до них, сколько остались инвалидами в ходе расправ – об этом до сих пор нет точных данных.
Известно, повторимся, что это были тысячи человек. Причём не только в Алма-Ате. Для меня самое шокирующее воспоминание о событиях того декабря связано именно с этим.
Так уже вышло, что 19 декабря меня угораздило неожиданно угодить в больницу. Классика зимних приключений 18-летнего: гонка за автобусом, мороз, гололёд, падение, перелом, «скорая», операция...
После операции отлёживался в палате. На соседних койках хирургии был дедушка с таким же переломом, дяденька с грыжей, а на последней лежал, отвернувшись к стене, 14-летний мальчик Оралбек.
Он периодически громким и тонким голосом кричал и плакал, умоляя медиков как-нибудь помочь:
– Ойбай! Тётенька! Тате! Помогите! Живот очень болит! О-ё-ё-ой, ОЧЕНЬ БОЛИТ!!!
Медсестра заходила, осматривала его швы, ставила обезболивающее.
Когда среди ночи он снова заплакал, а она не пришла, к парню подсел я.
– Что с тобой? Что с твоим животом? Расскажи.
– Это нельзя рассказывать, – шёпотом отвечал, всхлипывая, Оралбек.
– Ну, расскажи хоть на ушко. Ну, не бойся. Я же никому тебя не сдам. Что случилось с тобой? – я наклонился к нему.
То, что я услышал, по сей день вызывает запредельный гнев. Оралбек – обычный восьмиклассник из пригородного села Енбек. 16 декабря вечером он приехал в Талды-Курган проведать бабушку, переночевать у ажеки. Но когда появились новости о событиях в Алма-Ате, родственники не отпустили парня домой, опасаясь милиции. Вечером 17-го Оралбек всё же отпросился пройтись по городу со старшим двоюродным братом. Брату поручили принести домашнего молока от знакомой апашки – это всего десять минут пешком. Мальчишка и напросился с ним. Ребята шли через центральную площадь, где в тот момент как раз собралось человек 20 – 30 молодых людей. Кто-то из них кричал по-казахски: «Пусть уберут Колбина! Поставьте нашего, местного!». Милиция окружила и начала избивать протестующих дубинками. Братья, которые шли мимо по аллее за молоком, тоже попали «под раздачу».
Всё случилось так быстро, что Оралбек даже не понял, куда исчез его брат. Очевидно, его загрузили в милицейский автобус. А перепуганного подростка, пытавшегося убежать, догнали и били ногами по животу. В результате у мальчика случился разрыв кишечника. Услышав его оглушительные крики и, видимо, опасаясь, что «переборщили», кто-то из милицейских вызвал «скорую». Он сообщил медикам, что парень, мол, пострадал в драке.
Лучший хирург областной больницы Ходыкин шесть часов подряд собирал и сшивал кишки Оралбека, промывал ему брюшную полость, а также складывал поломанные рёбра.
После такой операции парню нужно было лежать в больнице, как минимум, дней десять. Однако он сбежал уже на третий день, едва только начав самостоятельно вставать с койки. Он ушёл ранним утром, опасаясь, что милиция придёт за ним и заберёт в отделение, где экзекуция повторится. Уходя, Оралбек обнял меня, поблагодарил и прошептал на ухо:
– Я их боюсь...
Это было в тихом провинциальном Талды-Кургане. Не в мятежной Алма-Ате, где счёт подобным историям шёл на сотни. Вспоминая об этом теперь, через 31 год, я задаюсь только одним вопросом: сколько ещё вот таких же мальчишек-девчонок тогда запинали, забили, залили на морозе ледяной водой, зарубили сапёрными лопатами?
Мы много читали и многое знаем о жестоких сталинских временах, о «красном терроре» 1918 – 20 годов под командованием Ленина, о насильственной депортации сотен тысяч турок, поволжских немцев, чеченцев, корейцев и других народов в годы Великой Отечественной и прочих зверствах коммунистической империи. Но одно дело читать и смотреть фильмы, и совсем другое – лично видеть этого истерзанного мальчика, вся вина которого заключалась лишь в том, что он не вовремя пошёл за молоком.
Я не знаю, выжил ли Оралбек, убежав из больницы – ведь перитонит убивает за считанные часы, а швы запросто могли разойтись. Я также не знаю, кому было нужно устраивать ту бесчеловечную расправу и сеять ненависть между людьми моего родного Казахстана. Знаю только, что это не получилось. И никогда не получится
Открой Для Себя Казахстан