Лошадиная фамилия. Наше время.

Конечно, легко было Чехову писать свои замечательные рассказы, вот именно творить и радовать зрителей забавными курьезами. У него, может, наследственность была хорошая и мама отличалась благородными порывами. Мы можем только догадываться, что она поделывала в его юношеские годы, когда талант писателя только формировался под зорким отеческим оком. Может, мама чеховская сидела с седыми буклями в кресле-качалке и играла на клавесине или щурилась в пенсне, вышивая легендарный гобелен "Лихой гусар Денис Давыдов сочиняет эпиграмму про Хераскова, ехидничая над его неприличной фамилией", который был столь популярен в высшем свете в те далекие годы.

Зато мы можем живописать с потрясающей глубиной и меткостью факты из жизни нашей собственной мамы, которая являет собой пример такого душевного накала, который для всех чеховских, а равно и родственников других прославленных прозаиков и поэтов остается недостижимым идеалом.

К примеру, мама кочует. По церкви. То есть раньше они, мамы наши, сидели в левом, исконно бабском приделе, а теперь занимают почетное место в правом, в непосредственной близости с легендарными "иорданскими" стариками. Такие метаморфозы в маминой дислокации были вызваны исключительно поисками лучшей доли и слышимости, а также мама предприняла этот рискованный шаг под воздействием наших спасительных проповедей о том, что жена в храме да молчит как рыба, а не обсуждает с бабками последние инновации в области лечения старух от старости.

Впрочем, справедливости ради заметим, что бабки со своими недугами находят маму и в благочестивом правом крыле, попутно делясь новыми способами лечения почек и прочих пенсионерских органов травой «Медвежьи ушки» и скипидаром.

Правое крыло, именуемое Иорданом, в свои ряды новичков принимает неохотно. Но если уж кого полюбит – то всей душой. И мама, с ее скромным поведением, личным стулом и прочими добродетелями как нельзя лучше вписалась в этот дружный, отзывчивый коллектив. К тому же она не претендует на общественные скамейки и обладает таким бледным цветом лица, который как раз популярен среди патриархов иорданских, полагающих, что болезненный вид – лучшее подтверждение эффективного усмирения плоти и праведности.

Но есть у мамы и некоторые недостатки. На них в очень деликатной форме указывают Морфее доброжелательные прихожане, апеллируя к нашей справедливости и порицая мамину обидчивость и непоколебимую мстительность.

Морфея, которой в этом повествовании отведена роль второстепенная и, я бы даже сказала, курьезная, так что ей уделяется внимания даже меньше, чем Хераскову, как известно, отличается особым миролюбием и любую критику на местах воспринимает философски и смиренно, в порядке трудовой дисциплины.

Скажем, возмутится какая тетушка, что Морфея в редкие свои заходы в храм игнорирует процесс каждения. В то время как все, стадо единое, стоят в одной стороне, склонив долу свои покаянные главы, мы с веселым видом стоим в печальном одиночестве у панихидной и, конечно, священники и дьяконы кадят одиноких Морфей отдельно, возбуждая в стаде этом мирном всякие противоречивые чувства и сомнения. А нездоровый коллектив волнуется в этот миг и не о высоком думает, а тайно нам завидует и даже хочет нам в превентивных целях платок подпалить.

Морфея, эта агница незлобивая (!), сигнал принимает во внимание и в следующий раз уже стоит вместе с людями, не вступая в разрушительные прения с правдолюбцами из народа.

И бабки, конечно, ликуют, и щипают ее сзади, и обнимают трепетно, радуясь, что справедливость восторжествовала и что так быстро можно с нами достигнуть консенсуса во имя мира на земле. Хотя и отмечая с грустью, что и здесь Морфеям некоторые дьяконы кивают не в пример добродушно и улучают благоприятный момент, чтобы нас в толпе персонально покадить.

А мама наша критики не любит. И даже вскипает, не теряя при этом христианского облика. Поэтому-то мудрые и человеколюбивые члены нашего коллектива действуют не напрямую, а через Морфею, стуча ей втихую, что, к примеру, мама шуршит. Они все очки протрут, ухи из платочков извлекут, Евангелие настроятся слушать, а мама тут начинает шуршать своими пакетиками и совершенно разрушает на корню весь религиозный порыв, устраивая неописуемую музыкальную какофонию на пустом месте.

Вот интересно, у мамы Чехова были пакеты в ейном ридикюле? В сумке у мамы в большом церковном пакетике находятся секционно поделенные индивидуальные пакетики на всякую потребу. В свечном, а мама во время чтения Евангелия как раз свечи и достает, в разных пакетиках лежат разные виды свеч, которые мама, подчиняясь особой, не поддающейся объяснению логике, и извлекает, шурша оглушительно и принципиально.

Мы начинаем свою воспитательную работу издалека. Не указывая ни на кого пальцем, Морфея, отвозя маму домой со службы, ведет восхищенные беседы о том, что во время чтения Евангелия даже ангелы застывают, не в силах крылом шелохнуть, и в Дивеево, где Морфея была в паломничестве, монахини даже свечи перестают продавать и стоят сами, как свечки, храня торжественность момента и являя нам всем, грешным и немощным, такой прекрасный пример. И даже так Морфея припоминает, что она читала в одной духовной книге, что паразиты, которые во время чтения Евангелия шумят, – это они не со зла делают, а так чрез них бесы окаянныя орудуют, вводя людей в соблазн и желание врезать неким шумным бабкам по их пакетикам и прочим болезненным органам.

Мама намек понимает и во время чтения Евангелия шуршать перестает, отступая перед авторитетом Дивеева.

Она шуршит чуть раньше. Но не менее энергично и громогласно.

И обратно к нам текут жаждущие тишины анонимы, просящие унять свою мать и повлиять на ее скверные привычки.

Смекалистая Морфея тогда делает ход конем. Как бы случайно, она застывает у иконы в притворе, обращая внимание мамы на ангела-хранителя сего храма, который вписывает имена всех ответственных прихожан в список, а всех с шуршащими пакетиками недостойных моментально вычеркивает. И мама внимает сладостно, любуясь своей дщерью мудрой, которая  не только может читать по-старославянски бегло, но и так точно и емко переводит эти древние тайны на язык современной прозы. И ни каким Аверинцевым и папам Пиям V, конечно, такое мастерство недоступно. Особенно маме нравится «како огнь поядающий», который производит на ее героическое сердце неизгладимое впечатление.

И вот уже все пожинают плоды этой мудрой морфеевской политики – мама вообще выбросила старую сумку и ходит с новой, совершенно бесшумной, если не считать клацающего замка, но это, согласитесь, совершенная мелочь, которой не стоит придавать значения.

Покрыты мраком времен нюансы поведения чеховских мам в общественных местах, но наши коммуникабельные мамы благодаря таким позитивным изменениям пользуются в иорданских кругах особым благоволением, граничащим с фанатизмом. И мама, конечно, платит этим любвеобильным типам взаимностью, храня в картотеках своей памяти подробное досье на каждого, кто попал в поле ее зрения. И, как водится, обрушивает все эти бесценные сведения на ни в чем не повинных Морфей. Вот, мол, Пелагия, маленькая такая, истинная арийка, характер нордический, вдова военного, сын очень высокий, мамсик и любит гречневые блины, не женат. И безусловно, такие умения мам благотворно влияют на пробуждение в Морфее ее писательского дара!

Однако и на этом бескрайнем и чистом небе иной раз появляется облако. Например, мама иногда забывает самые простые вещи и требует от Морфеи восполнить эти пробелы.

Вот, к примеру, угостил маму один старикан положительный водой после молебна. Что характерно, сбегал нарочно и пробурился сквозь толпу галдящих бабок с тарой. И преподнес маме, чья бутылка, добавим, также находилась в непосредственной близости от пономаря, разливавшего агиасму по сосудам, преподнес маме воду в шикарном хрустальном бокале, сообщив интимно, что у него дома этого хрусталя – как гуталина у дяди кота Матроскина. Ибо он был в свое время хрустальным магнатом и сейчас его племянник осваивает этот бизнес, но уже без того успеха, которым пользовался этот дефицит в застойные годы.

Мама на ус всю информацию намотала и порешила за этого джентльмена со сверкающими граалями молиться сугубо, но в общем списке друзей и болящих. Этому решению также способствовал тот факт, что мама вступила в некоторые трения с другим дедом, который стал возмущаться, что правый мужской придел бабки запрудили и совершенно невозможно мужчинам сознательно помолиться. И мама, уловив, в чей огород в том числе летит этот камешек беспощадный, прорекла с видом равнодушным и саркастическим, что три жалких старикашки (так и сказала, резанула правду-матку!) погоды не сделают, и это еще не повод дам в расцвете лет изгонять, у которых дочери даже газеты церковные печатали. И нечего тут самоуправствовать – это общий корабль спасения и она может еще бы что присовокупила к этим гневным словам, но жена да в храме молчит, даже в аспекте таких напрасных обвинений. Так что пусть этот эгоистичный дед канает отсюдова подобру-поздорову.

И тут случилось непоправимое. Мама, видимо, находясь под впечатлением этого инцидента, напрочь забыла имя своего благородного водоноса. Единственное, что она помнила, что начинается оно на букву «П».

И вот, когда невинная Морфея еще преспокойно дрыхла, потворствуя своим барским замашкам, судя по которым она как есть урожденная графиня или баронесса, а не какой-то трудолюбивый пролетарий, однажды утром раздался мамин громогласный звонок и она приказала Морфее немедля вспомнить имя на букву «П», но не Петр и не Павел.

И началось.

Когда Поликарпы, Проклы, Парфены и Порфирии, а равно и все иные имена из святок были отвергнуты, Морфея была вынуждена обратиться к более экзотическим источникам. Но ни Полифемы, ни Патроклы, ни Пифии не помогли в поисках.

Мама мстительно шептала в трубку, что свет не видывал таких ехидн жестоковыйных, что она несчастная мать, что зловредная Морфея только себя любит, что мать раз в жизни ее о чем-то попросила, а она знай себе хихикает в таком важном вопросе. А ее бедная мать должна просить Бога о безымянном хрустальном бароне старике, который, может, загибается без этих целительных молитв среди холодного и сияющего посудного изобилия.

Все дни до следующей маминой вылазки в храм Морфея рылась в интернете и выдавала на гора все более утонченные имена. Но мама сурово отвергла Патриция. И Птеродактиля осмеяла. И Профилакторий забраковала. А невинный Престидижитатор вообще стал причиной сердечного приступа с угрозами переехать к старшей дочери. И даже Амфибрахий маминой тоски не унял.

В ненастный, как сейчас помню, день, ворвалась она после храма в морфейную обитель и, отрясая с себя капли дождя, победно изрекла, что она в панике и не представляет, как Морфея будет жить, ведь она с совершенно пустяковой задачей без матери не может справиться, а предлагает какие-то чудовищные Пургены и Пестициды в качестве православных имен. Сказано же было в начале этой шарады, что имя на «П»! Это же так просто!

Вы спросите, а как же зовут этого владельца драгоценных кубков?

Степан!

А вы говорите – Чехов…