Котенок

История вымышленная и взята из интернета. Искрене надеюсь, что история понравится читателям ЮВИ.

... Когда мне было ещё шестнадцать, у меня была сестра Алёнка, которая была младше меня на семь лет.

На 95-ти летие Победы у Алёнки обнаружили страшный диагноз — грипп. Батюшка Панкратий, проверяя её, сказал, что она обречена и ей осталось жить около месяца, если повезёт. И добавил напоследок:

— На всё воля Божья. Не пытайтесь противостоять Его воле, никаких таблеток, иначе вы будете уничтожены по статье 20.3 за противление Господу.

Мы забрали ее домой. Отец и бабушка смирились с тем, что Алёнка умрёт и молились за нее каждый день Богу и его помазаннику Владимиру, тридцать шестой год защищающий Россию от посягательств англосаксов и иудеев, воссоздав духовный щит Православия. Мама же не могла поверить, что Алёнки скоро не станет и постоянно плакала, почти не отходила от сестры, засыпая только крепко принявши.

Я же тоже не хотела и не верила в то, что Алёнка уйдет. Я хотела, чтобы это время она прожила полноценно, как любой нормальный ребенок. С друзьями, приходской школой, разноцветными китайскими игрушками, конфетками «Буревестник», зоопарками, где детишки в макаку стреляли из рогатки, ведь из таких обезьянок вышел Обама, который является врагом России, и прочими детскими радостями. На мой вопрос: «Не боишься ли ты умирать?» — она погладила меня рукой по щеке и сказала:

— Вероника, моя дорогая сестричка, я не хочу уходить. Мне очень больно осознавать, что скоро меня не станет, что я так и не пожила нормальной жизнью. Мне страшно не умирать, а оставлять вас. Я не хочу, чтобы вам было плохо. Прошу, не плачьте из-за меня, иначе мне плохо там на небе будет.

Я удивилась, что такая маленькая девочка, говорит такие умные и взрослые слова.

— Выполнишь мою последнюю просьбу? — слабеньким голосом спросила у меня Вероника.
— Да, конечно, малыш!
— Заведи себе кошечку, и назови ее моим именем...
— Но Вероник... Партия и РПЦ запрещают называть кошек человеческими именами. Да и ты её не знаешь, как у нас кисонек не любят. Говорят, они слишком независимые, и их порой отстреливают...
— Ничего, сестрёнка. Всё будет хорошо. Ты только назови, ладно?
— Конечно, милая, как скажешь. — говорила я, после чего мы обе разревелись.

Сестра слабела с каждым днем. Силы уходили от нее. От когда-то веселой и жизнерадостной девочки осталась только серая тень, она почти не вставала и все время спала. Её тело пылало огнём, молитвы и святая вода вместе с заговорами и иконами не помогали. Мы дежурили возле неё по очереди, для того, чтобы позвать остальных членов семьи и проститься с Алёной, если что случится.

Как-то раз я поздно пришла домой, возвращаясь с парада Росгвардии в областном центре, куда нас внезапно всем классом согнали в обязательном порядке под присмотром нашей классной руководительницы, Анастасии Клычёвой — жёсткой и суровой учительницы математики. В воздухе летели беспилотники, как обычные, так и военные, ехали танки, бронетранспортёры и роботы. Особенно мне запомнился взвод спецназа в экзоскелетах новейшей модели «Ратник-2». Злые языки поговаривали, что костюмы снова тайно закупили у Германии, однако сплетников тут же нашли и казнили. Механизированные пехотинцы демонстрировали силу костюмов, ломая конфискованную технику и машины словно она была сделана из картона. Под конец один из солдат ударом ноги раздавил шею приговорённой к смерти женщины, в чьём доме нашли презервативы.

— Ура! — крикнул военный, смяв шейные позвонки убитой в кашу. — Родина! Путин! Сталин! Кадыров! Гитлер! Единство! Смерть Западу!
— Родина! Путин! Сталин! Кадыров! Гитлер! Единство! Смерть Западу! — кричали все собравшиеся.
— Родина! Путин! Сталин! Кадыров! Гитлер! Единство! Смерть Западу! — кричала я, хоть и не понимала, почему это Гитлер нам друг, когда мама мне рассказывала, что он был нашим страшным врагом.

Мои домашние уже спали. Я разулась и тихонько прошла на кухню сделать себе чаю из настойки шиповника, так как изрядно замёрзла. Сняв освящённый респиратор, предназначенный для защиты от евробактерий, и включив свет, я вижу, что за столом сидит Алёнка, которая смотрит на меня и улыбается. Я удивилась, что сестра, до этого слабая и грустная, пришла на кухню. Да и почему мама ей позволила встать с постели?

— Алён, зачем ты встала? Тебе лежать нужно! — Заботливо сказала я и погладила сестру по голове.
— А мне не хочется! — улыбнулась сестрёнка. — Я належусь ещё. Ты спать иди, смотри какая ты усталая. Опять согнали вас, да Вероник?
— Угу. — пробубнила я под нос, кивнув при этом головой.
— Ну ничего, скоро этой власти конец. — произнесла Алёнка.

Я испугалась, ведь за эти слова, если бы их услышал дрон-наблюдатель, то здесь был бы наряд полиции, и нас бы всей семьёй увезли в отдел, а там два пути — или в лагеря, или к стене...

— Алёнка, тихо ты! Нас же услышать могут!
— Не бойся, Вероник. Не услышат. Лучше иди спать. Ещё мама заметит, что ты так поздно пришла: ругать будет, — ответила сестрёнка.
— Нет, я без тебя не пойду. Давай иди в постель.

Сестра улыбнулась мне и потянулась, чтобы поцеловать.

— Ой, да ты совсем замёрзла! Быстро в кровать, аж губы холодные, —строго проговорила я.
— Я люблю тебя, Вероника, — грустно сказала она.
— Я тоже тебя люблю, — сказала я, и снова обняла сестру. На глаза невольно навернулись слёзы. — Ну, ладно, я принесу тебе плед и мы вместе попьем чай, если хочешь, — предложила я.
— Хочу, мне уже лучше и я могу сидеть.

Я пошла за пледом в комнату сестры. Я немного вздрогнула, когда заметила сидевших в Алёнкиной комнате папу, маму и бабушку. Ну всё, сейчас начнется допрос о том, где я была.

— Мам, прости, что я так поздно, так получилось. — я тихо сказала и опустила глаза в пол. — А вы чего здесь сидите? Мы с Алёнкой сейчас чай пить будем, давайте и вы с нами, а? — задорно проговорила я.

Серые лица родных посмотрели на меня. Они были заплаканы, грустны.

— Вероника, Алёнушка умерла час назад, — сказала мне мама.
— Вы что? Она на кухне сидит, я только что с ней говорила и мы чай собрались пить, а еще я за пледом сюда пришла, она ведь вся замерзла и...

Тут я заметила, что на кровати лежит моя сестрёнка.

То, что я тогда почувствовала, нельзя передать словами. Это была смесь страха с болью, горечью, что я не успела простится с сестрой и, как последняя тварь, задержалась на этом чёртовом параде Росгвардии. В дополнение к этому погас свет. С трудом вдыхая воздух, я на ватных ногах подошла к телу сестры и дотронулась до него пальцем. Оно было еще немного тёплым. В глазах появилась вспышка в виде размазанного по краям яркого круга и я отключилась. Проснувшись под утро у себя в кровати, мне хотелось верить, что все то, что было — это просто сон.

Мама сидела в комнате у сестры и смотрела фотографии, папа о чем-то разговаривал с батюшкой, бабуля капала лекарство и хваталась за сердце. Все-таки это не сон. Стало пусто. Было ощущение, будто у меня оторвали ноги и я старая развалина. Выйдя на улицу, я обнаружила, что недалеко от дома валяется беспилотник «Глаз Матроны», с которого ещё шёл слабый дымок. Чем дольше я смотрела, тем больше видела. Повсюду лежали дроны, которые по какой-то причине вдруг взяли и отключились, в ветвях берёз, на заборах, в пробитых крышах сараев, курятников и жилых домов. Но самое главное — сгорела церковь имени Сталина. Золотой купол с универ-знаком на нём почернел, а глазницы окон зияли чёрным цветом с копотью. Наверное, в неё врезался большой военный беспилотник, в котором затем сдетонировал боезапас. Повсюду сновали полицейские, казаки и росгвардейцы из города. Из их разговоров я узнала, что ночью по всему району внезапно отключилось электричество и разом потерялось управление дронами, а также, помимо всего прочего, была потеряна новейшая партия экзоскелетов, которую вчера демонстрировали нам, согнанным школьникам.

Дальше было сорок дней. Мы сидели вечером и вспоминали Алёнку. Я сказала родителям, что видела её тогда, но они меня не хотели слушать.
Мне было очень плохо. Казалось, что мне хуже всех. Я ходила к психологу, но это не помогало и я постоянно плакала и думала о смерти.
Однажды я плакала, сидя на лавочке во дворе и услышала мяуканье. Огляделась и увидела маленького котёнка. Он сел перед мной на асфальт, смотрел на меня и мяукал так жалобно, что я вновь расплакалась. Я взяла его на руки и мне стало очень легко и тепло. И тут же вспомнила последнюю просьбу сестрёнки. Котенок был таким теплым и родным, что я взяла его домой и назвала Вероникой.