Кейки
В кабинете маленьком орали
попугаи, кенары, ульбилы,чижики…
Молчал – караторгай.
Жаворонок из Тургайской области,…
Он молчал.
Он потерял еще раз
Свой Тургай, заснеженную область.
Улыбаюсь жизнелюбым гениям!
Договоры с жизнью расторгая,
Человек припас на случай кенара
и навечно взял караторгая.
И когда я приезжаю в область,
Я подолгу слушаю ночами:
жаворонок под огромным облаком
Голосит о родине молчаньем.
(Олжас Сулейменов)
Торгай. Священная земля несгибаемых людей, проникнутых духом вендетты.
В музее Антропологии и этнографии г.Санкт-Петербурга хранится череп уроженца Торгая батыра Кейки Кокембайулы. Череп пронумерован за инвентарным номером 3383.
В документах записано:
«Наводил ужас своими зверствами на местное население и на переселенцев двигавшихся из Актюбинска в Атбасар…Он почитался киргизами за свою храбрость и считается «батыром», несмотря на свой невзрачный вид (низкого роста, худощавый). Был неоднократно арестован, но всякий раз бежал. При поимке голову отрубили китменем и доставили в г.Тургай, где она была вывешена на площади. Д.Букинич».
22 апреля 1923 года, в своем последнем бою, Кейки убил из винтовки шестерых и ранил девятерых красноармейцев.
Прощай.
За калиткой пустырь, заросший бурьяном. Дальше, в глубоком русле течет мелкая прозрачная речка. Течение сильное, видны камешки на песчаном дне и стайки пескарей. На другой стороне желтый плес и камышовые заросли. Там я прятался, когда сбежал из детского сада. Была осень, ясное синее небо и я прыгнул с плиты в холодную воду.
Я не мог находиться в детском садике, охваченный одиночеством среди этих чужих людей. Мне хотелось домой, к бабушке.
Утром я просыпался под патетическую советскую мелодию и проникновенные слова диктора: «Земля и люди...». Я прислушивался к звуку электробритвы, а затем в комнату проникал запах одеколона «Фиалка», которым пользовался отец.
Я оставался с бабушкой, она пекла тонкие круглые лепешки, которые называла дедушкиным хлебом. Я помню запах этих лепешек.Я часто вспоминал этот особый запах, когда по ночам не мог заснуть в армейской казарме. Запах чего-то исконного, что, наверное, утеряно безвозвратно.
Бабушка в белом платке сидела с веретеном и грустно пела. Наверное, вспоминала деда, который сидел в карагандинских лагерях и умер вскоре после моего рождения.
Говорят, он носил меня за пазухой. Осталась старая фотография. Дед в черной, наглухо застегнутой одежде. У него борода и светлые мусульманские глаза, на голове черная такья.
Я видел, как бабушка молилась, я помню, как плакали деды, когда мы приезжали к ним на отцовском уазике.
Это была долгая дорога.
Отец сидел впереди с мелкокалиберной винтовкой. В домах, где мы посещали дедов, было прохладно, чисто и тихо.
Я видел, как они молились, как делали омовение, засучив рукава белых просторных рубах. Они носили широкие черные вельветовые штаны на шнурках и кожаные носки. Я смотрел, как они нарезали мясо маленькими складными ножами с деревянными ручками. Я многому у них научился, у этих плачущих стариков.
Я запомнил вкус толченого проса, которое надо сначала смешать с водой и сахаром. Я понял, что отец правильно сделал, что долго ехал к ним на уазике по пустынным пыльным дорогам.
Ведь это все, что осталось. Воспоминания об этих стариках.
А еще багровый закат.
Ты стоишь на холме, усыпанном мелкими белыми камнями, и смотришь на горизонт. И тебе кажется, что ты находишься в каком-то особом месте. Что это не просто холм, а камни не обычные камни, а какие-то таинственные, древние, - лежат здесь с незапамятных времен.
Потом ты спускаешься вниз к маленькому ручейку, укрытому кустарником.
Ты пробираешься к берегу и смотришь на темную воду. Это было давно. Нет стариков. Я остался один. Я чужестранец.
Я увидел, как крушились горы.
Я услышал, как рыдал Старик.
Заглушив пустые разговоры,
Совести раздался тихий крик.
Вот таким был закат в Торгае перед битвой в местечке Догал-Урпек…
