Кекс и секс
@КемешевТеперь он любит букву «р»,
Кричит, катаясь с горки:
— Урра! Я смелый пионеррр!
Я буду жить в СССР,
Учиться на пятерррки!
Агния Барто
Тишина. Город укрылся серебристым инеем. В прозрачном воздухе отчетливо слышны веселые крики на горке, возле «Шоколадницы».
Второй час, но дети не спешат домой, как будто чувствуя, что завтра подует холодный ветер и сдует с деревьев волшебный искристый покров. Взрослых почти нет. Музыку выключили.
Я гулял по дорожкам один час, а теперь присел на спинку последней в ряду скамейки, напротив памятника. Снег на площади утоптанный, но не срезанный тракторами, и гулять по периметру мне нравилось.
Я замер на скамейке и смотрел на сквер. В памяти всплывали картинки из детства. Поблизости возвышался гигантский сверкающий бронзой бунинский «планетарный злодей», но вот где именно, не припомню. Кажется, он показывал бронзовой рукой направление в светлое будущее.
Летом, расположенный на этом месте города парк культуры и отдыха с бассейном, в котором плавали лебеди, заполнялся гулаговской публикой в нейлоновых рубашках навыпуск, каракулевых кепках и тапочках. Зимой ватаги жиганов облачались в тулупы, валенки, белые либо черные кроличьи шапки и обитали вокруг горок.
Санька-«Малек», «Юрка-«Кирдяй», «Давыся», Нафиз, Рафай, Витька-«Цыбарь», Женька-«Мурзахмет», «Вовка-«Пономарь», «Духарь», «Надька-«Ерва» - персонажи как-будто переселившиеся из эпохи пугачевского бунта. Большинство из них полжизни провело в тюрьмах и власти их особо не кантовали, да и кичман им как дом родной.
Волоча ноги в тряпичных тапках, они словно призраки бродили вокруг бассейна, таская за собой блондинистых шмар, из заднего кармана широких штанов козырно выглядывала пачка папирос «Беломор-Канал» или «Казбек».
Сейчас их совсем не осталось. Поумирали от пьянства и туберкулеза, кого-то убили в драке, другие сгнили в «Долинке» и на «Мангышлаке».
Если кто и есть, то доживает свой век где-то в палисадниках на скамеечке, лузгая семечки и рассказывая щеглам про старые добрые времена, когда лагеря были «черными» и «заяв» в ментуру не писали.
Считалось, что приличным гражданам вечером здесь лучше не появляться. Милиция особо не беспределила и «воронки» рассекая толпу зевак, появлялись обычно, когда начиналась массовая драка с дикой поноживщиной и стрельбой из обрезов.
Коммунисты шифровались на дачах, где тайком ели и пили вкусненькое, чего в магазине не купишь. Они особо не светились и лишь проезжали мимо на «Волгах», а руководитель комитета на «Чайке».
Бывало жена первого секретаря с большим шнобелем, и набрякшими как у попугая верхними веками глаз, накинув стеганый халат, выходила в охраняемый круглосуточно двор, и, попыхивая папироской, выбрасывала на мусорку пустые коробки из-под конфет, типа «Красная Москва». Их тут же разбирали мальчишки, чтобы поглазеть на глянцевую картинку, вдыхая аромат дорогих конфет. А если повезет, выковырнуть шоколадную крошку, прилипшую в уголке.
Застой. Так потом назовут это счастливое время нашего детства. Лето в те годы всегда было жарким до самой осени. Наиболее продвинутые счастливцы носились на велосипедах «Урал» и «ПВЗ». Последняя марка не котировалась из-за аббревиатуры, которая расшифровывалась как «Проституток возить запрещается». «Урал» считался правильным великом, но чтобы с рамкой, а не как «бабский», - без рамки.
Обладатели лисапедов вставали в пять утра и дружной компанией ехали купаться на «Каменное озеро». Там, вдали от идейных взрослых, а тогда такими были каждый третий, пили из граненых стаканов красное вино «Агдам» и купались до самого вечера.
Плавки еще особо не вошли в моду, у всех были одинаковые черные-причерные трусы. Иногда они бывали темно-синего цвета.
В субботу гурьбой бежали в КТЮЗ – кинотеатр юного зрителя. Еще бы! Показывали черно-белый «Васек Трубачев и его товарищи» Ильи Абрамовича Фрэза.
Справедливость восторжествовала! Кто-то таки вычеркнул из стенгазеты фамилию Васька, обвиненного в краже мела.
На «Неуловимые мстители» было вообще не пробиться. При появлении на фоне багряного рассвета четверых геройских всадников и хватающих за душу торжественных симфонических аккордов песни на стихи Роберта Рождественского, сидящих в темном зале охватывало неописуемое волнение и чувство гордости за неутомимых мстителей.
Если снова над миром грянет гром,
Небо вспыхнет огнем,
Вы нам только шепните
Мы на помощь придем.
Ближе к июлю со всего Союза съезжались на каникулы студенты и тусовались в центре. Учились, как правило, в Москве, Питере, городах-миллионниках типа Новосибирска или Свердловска. Челябинск само собой. До него, если по прямой, километров двести. Котировались летные училища.
Мы любили собираться в «геологических дворах» за нынешним «Атриумом» и с нетерпением ждали приезда Удриса Андрея, учившегося на философском факультете МГУ.
Это был латыш с внешностью ученого, в очках и легким румянцем на щеках. Он имел очень высокий лоб и проницательные глаза. Ходил, прихрамывая, поскольку страдал полиомиелитом, одна нога, всегда обутая в черный ботинок, фактически была безжизненной, и он не ступал на нее полностью.
Он считался самым умным выпускником 12-ой школы. Толпа мальчишек окружала Удриса, чтобы послушать его рассказы о веселой студенческой жизни и экслюзивные новости из-за железного занавеса.
Раскрасневшись от возбуждения, поправляя рукой свисающую ниже шеи «битломанскую» прядь волос, Удрис взахлеб описывал сцены из эротического фильма «Эммануэль».
«И самое главное, - заострял внимание взволнованных слушателей Удрис, - на фоне всего этого звучит песенка!» И, покачиваясь на одной ноге, Удрис мурлыкал на французском одноименную песенку из этого фильма.
Ребята пребывали в шоке, стараясь запомнить каждое слово, таких фильмов еще не показывали и цветные телевизоры были дефицитом.
С наступлением первых признаков темноты на балкон выходил отец Удриса, - высокий сухощавый мужчина с бесстрастным лицом прибалта и усиками щеткой и тоном, не терпящим возражений, говорил: «Андрей! – Домой!» Погрустневшая толпа расходилась до следующего раза.
Особенный фурор производил Валера Захарьев, единственный в городе, а то и республике студент ВГИКа. Тем более, что учился он в мастерской Сергея Бондарчука, состоящей всего из восьми студентов, самых одаренных. Валера был душой двора. С его появлением смех не утихал, пока он не уходил гулять в парк со старшими парнями, своими ровесниками.
Он смешил юмористическими рассказами, показывал пародии на известных актеров кино и певцов. Тогда любой считал своим долгом похвастаться, что лично знаком с Валерой Захарьевым.
Это был страшно талантливый, очень живой, симпатичный, темноволосый парень. Веселый и добронравный, он был всеобщим любимцем.
«Геологический двор» являлся одним из центров притяжения. Геологи пользовались большим авторитетом. Они входили в категорию «выездных» и по многу лет работали в разных странах мира.
Рассказывали легенды про то, как обставлены их квартиры, некоторые из них ездили на «волгах», а дети носили на зависть окружающим настоящую привозную европейскую одежду.
Это потом «кишки» из Москвы и Питера, (с ударением на первую «и») - «пусера», трикотажные «пайтухи» с отложным воротничком, «тапки» «саламандра», штатовские джинсы из фактуры «деним» и польскую жвачку «болик и лелик», цветные пластиковые пакеты по 20 рублей за штуку, виниловые пластинки за 60, станут завозить фарцовщики.
Расправа по «особому указу» над «королями фарцовки» Яном Рокотовым и Владиславом Файбишенко, расстрелянных в 1961 году в Бутырской тюрьме, стала понемногу забываться.
ОБХСС – Отдел по борьбе с хищениями социалистической собственности по-прежнему вел на них настоящую охоту.
Организовывались показательные суды и фарцовщикам давали большие сроки за «скупку и перепродажу с целью наживы».
Партийные газеты клеймили торговцев как презренных «мещан», утерявших облик настоящего советского человека.
Наконец все неожиданно рухнуло. Перестали летать самолеты. Все куда-то исчезли, - одноклассники, студенты столичных вузов, фарцовщики, «кресты» с окраин в рубахах навыпуск, геологи, первомайские демонстрации, когда яблони в цвету, сыновья начальника геологов Калкен и Сакен по кличкам «Кекс» и «Секс»; жизнь показала, что они вполне заслуживали таких забавных прозвищ. Пропали «волги», «чайки», «бобики», комсомольцы и коммунисты.
Последний, кого помню, Вадим Никитич, толстячок в очочках с точно такой же женушкой махнул в Киев и забежал попрощаться с соседями. У него был сын Игорь, тоже в очках, с бледным каменным лицом, подсевший в нашем застойном городе на наркотики. Тогда кололи вытяжку из мака, героиновый трафик еще не открылся.
«Пацаны, мерки есть? – говорил Игорь хриплым голосом.
Удрис преподавал философию в политехническом.
Однажды, получив зарплату, он пошел в ресторан и познакомился с двумя уголовниками. Они затянули его на какую-то квартиру, где один из них зарубил Удриса топором, спрятав труп в канализационном колодце. Для меня это событие было настоящей трагедией. Наверное, он что-то им оживленно рассказывал и не «проследил за метлой».
Свершилась «величайшая геополитическая катастрофа», оставившая смутные обрывочные воспоминания о дворовом детстве в стране советов.
Я сижу на спинке скамейки наискосок от медного силуэта, расстрелянного в 37-ом человека в сюртуке и с галстуком-бабочкой. Сегодня у меня день рождения.
Со стороны здания с колоннами на входе и стоящими друг против друга кентаврами, приближается парень спортивного телосложения.
У него покрытая снежинками борода, волевое лицо. Спрашивает: «У вас все в порядке?» - «Да, все нормально. Отдыхаю». Он устраивается рядом, интересуется, - «а вы не местный?» «Почти», отвечаю я.