June, 16th

Восемь лет подряд я пыталась спланировать поездку в Дублин в июне, я была еще довольно юна и сентиментальна, чтобы мечтать провести Блумсдей именно там, в толпе таких же энтузиастов, фанатов и просто городских сумасшедших. Спойлер: не вышло.

Хотя бродить по Астане в общем-то ничуть не хуже, можно устраивать туры по пабам, есть итальянские бутерброды (и непременно называть их чикетти, тчортов Бродский, тчортова Венеция, никогда не выветрятся из тебя), пить бургундское и натирать мозоли в поисках места, где подадут жареные бараньи почки (место так и не найдено).

Это в общем-то и неважно, можно говорить о поэтике оксиморона, рассказывать о детских травмах, о том, что ты вырос, а Стивена Дедала так и не понял (возможно, потому что у тебя был классный отец, а у него нет), о том, что ты частенько как Молли путешествуешь по мирам, вообще не выбираясь из своей постели, о том, что с Сальниковым появляется чувство "я могу писать вообще как угодно, я имею на это право", а с Джойсом нет и это странно, о том, что нет ничего неопределенней вкуса устриц, о том, что лето наконец наступило. А понимаешь ты это, потому что подол твоего тоненького платья чуть разлетается по ветру и щекочет голые пятки. И цветочные полны пионов (какие буйные цветы, очень живые, очень импрессионистские). И дети во дворе играют почти до полуночи. И можно сидеть на улице допоздна в теплом свете лампочек, есть хамон и оливки, слушать про Алексея Цветкова и Бориса Рыжего, следить за уголками губ собеседника и думать про фламандцев и сфумато. Думать о том, что про древнюю Грецию смешнее всех все-таки рассказывает Стивен Фрай, что надо бы перечитать Овидия и что, спроси кто-нибудь снова "да зачем мне читать этого долбаного Улиса?", тебе снова нечего будет сказать в ответ. Может, и незачем.

День выпит, Одиссей возвращается домой и засыпает под документалку о Джойсе.

 Happy Bloomsday.