Интервью с Никитой Михалковым «КИНО. МОРФЛОТ. ЛИТЕРАТУРА»
Всё началось как в кино. Михалков, немолодой и красивый, появился в одном из павильонов ВДНХ совершенно неожиданно. Как мимолетное виденье. Как гений, в общем. Частый гость Московской книжной ярмарки, Никита Сергеевич презентовал свою новую книгу «Территория моей любви». В неё вошли автобиографические записки, детские воспоминания и мысли об искусстве в кино. Побеседовать с мэтром российского кинематографа мне удалось во время автограф –сессии. Никита Сергеевич вывел в книге : «Яне на память. Ваш Михалков», улыбнулся и согласился ответить на несколько вопросов.
- Никита Сергеевич, Ваша новая книга написана в жанре мемуаров. После выхода в свет многие узнают себя на её страницах. Согласятся ли они с Вашей правдой?
- За все, что есть в книге, я отвечаю и фактологически, и, если хотите, литературно, хотя для меня выразить этот материал на бумаге не было чем-то нестерпимым. Мне настолько долго об этом говорили и предлагали, что просто надо было, наконец, написать. К моему огромному счастью, я никогда не отказываюсь от сказанных мною слов. В эту книгу вошел материал, который был собран из многочисленных газетных публикаций и моих рассуждений. Скажем, интервью в «Краснодарском рабочем» за 1966 год. На первый взгляд, меня должен охватить ужас. Ну что я мог наговорить в 66 году? Но мне не приходится опускать глаза в пол и говорить: «Ну, брат, такое было время!». К счастью, как я отвечаю за каждое свое слово, так я отвечаю и за каждую свою картину. Это не значит, что я везде прав и что это умно или талантливо, просто это я - такой, какой есть. Я ни в коем случае не считаю себя писателем.
- Что делает человека писателем?
- Вы помните «Я шагаю по Москве»? Там Басов играл полотёра, которого принимают за писателя. Он говорит следующее : «Если можешь не писать, не пиши». Собственно, это та фраза, с которой я абсолютно согласен. И, собственно, я могу не писать. Но я не могу не думать, не могу не мыслить образами, не видеть мою жизнь сквозь призму того, что является моей профессией. И профессия в этом смысле довольно жестокая, потому что когда ты видишь потрясающий закат или пейзаж, то начинаешь понимать – вот, что мне нужно! Вот, что надо снимать! Ты сразу трансформируешь и экстраполируешь это в профессию. Образ ли это, характер, диалог, человеческое слово . Гениальный Набоков сказал, что литература - это не то, что читаешь, а то, что видишь, когда читаешь. Вот это, на мой взгляд, потрясающий ключ к оценке литературного произведения. Когда вы читаете Толстого – любое его описание – вы чувствуете запахи, видите фактуру. Когда читаете Чехова, физиологически ощущаете ткань сюртука, в который одет герой. Литература для меня близкая тема. Абсолютно согласен с великим нашим режиссером и педагогом - Сергеем Аполлинариевичем Герасимовым, который сказал, что литература – это мать кинематографа. Сейчас об этом не думает никто, потому что литературу практически не читают, а идеи для кино черпают из клипового мышления, из эстетики атаки на зрителя посредством резкого монтажа, через экшн. Если говорить про большое кино, которое мне близко, конечно, это правда, что литература – мать кинематографа и не даром настолько связано русское кино с литературой. Я не имею ввиду даже экранизации, я говорю о точке отсчета, точке зрения на характер, на взаимоотношения. И ,конечно, в этом смысле я бы хотел себя чувствовать «писателем кино», но никак не просто писателем.
-Правда ли, что рассказ Бунина «Солнечный удар» Вы переписывали от руки одиннадцать раз?
-Это такая странная довольно метафизическая идея. Он поразил меня своим полетом и своей необязательностью – ведь у Бунина не происходит ровным счетом ничего, просто солнечный удар. Одиннадцать раз я переписывал рассказ от руки. Я начинал писать фразу и не мог поставить следующее слово, потому что дальше был Бунин. И следующее слово было бунинским словом. Если бы эту простую мысль писал я или кто-то другой , мы бы изложили её по-своему, но это Бунин, поэтому он излагает её совершенно невероятно. Он говорит: её рука пахла загаром, и он представил себе, как же прекрасно ее упругое, смуглое, загорелое под солнцем тело. Представьте себе, как это сразу физиологически ощутимо, мало того , я убежден абсолютно, что невозможно написать такой рассказ, если ты сам этого не испытал. Это же совсем в другой плоскости человеческого чувства. Или – «поручик чувствовал себя постаревшим на десять лет» - это есть дар, это есть гений. Например, в «Жизни Арсеньева» меня всегда поражала «разность горячих и прохладных мест на теле женщины» - как это странно, но если представить себе это кинематографически… Человека, прикасающегося к женщине – ты сразу начинаешь домысливать, ты представляешь кино. Или – «я для тебя как воздух – без него не можешь, но его не замечаешь». Какая глубина невероятная! И складывается замечательная мысль – о женщине, которую ты не замечаешь, но жить без нее не можешь. Вот потрясающе! Моя попытка прикоснуться к Бунину была посредством физического ощущения написания букв… Сидишь и думаешь, ну как же он так пишет? А вот так! Потом читаешь это и понимаешь, что – да! Это гений.
- Ощущения при выходе книги и выходе кино разнятся?
- Да. Книгу всегда можно подержать в руках, кино уж улетело – всё. В моем конкретном случае, есть такой момент счастья – я абсолютно не чувствую за спиной груза созданных картин. Может быть поэтому я себя не чувствую человеком моего возраста. Я намного легче себя ощущаю внутренне, потому что меня не обременяет так сказать груз сделанного и ощущение «поживите с мое». Я абсолютно свободно к этому отношусь и даже когда пересматриваю свою картину, думаю – вот это ничего себе, мы рванули! В этом для меня есть некая свобода от того, чтобы быть рабом тобою сделанного, когда сделанное становится для тебя мраморным пьедесталом, на который ты залез и ждешь славы.
- Как Вы относитесь к интерактивной форме творчества?
- Сегодня общая грамотность в интернете приблизилась к нулю. Это просто звенящая безграмотность. На мой взгляд, положение катастрофическое. И поэтому замечательно, что существуют книжные ярмарки, что существуют люди, которые ходят в букинистические магазины, то, что в магазине «Москва» все время толпятся люди – остается надежда на то, что не умирает святое ощущение книги как таковой – величайшего изобретения человечества. Не даром, Китай, который придумал чернила, порох, тушь, бумагу до сих пор сохраняет свою политическую мощь и растет с невероятной скоростью. Когда люди придумали чернила, тушь и бумагу, а затем придумали порох, они, в принципе, завоевали мир. Можно завоёвывать мир, подписывая соглашение о мире на бумаге, а если не получается – тогда уж порох, тогда уж война. Это очень важное философское ощущение значимости того, что можно изложить на листе бумаги, поэтому для меня книга намного более весома и ощущаема. Ее запах приятен мне так же, как запах желатина во время монтажа плёнки, который тоже исчез, потому что появилась цифра. Да, это приятно, быстро, это очень удобно, но кино в этом смысле потеряло прикосновение рук монтажера, режиссера – это настоящая лирики, я бы даже сказал ностальгия.
- А как выглядят Ваши черновики, рукописи? Мы когда-нибудь их увидим?
- Всё, что для меня важно, я пишу от руки. И надеюсь, что когда-нибудь я дам издать мои дневники – армейские дневники , записные книжки - скандала будет много (смеется), но это интересно. Я эти дневники прятал очень долго, вел их каждый день на флоте, когда служил. Там есть сумасшедшие абсолютно зарисовки, просто сумасшедшие, но пока я жду.
- Каковы Ваши ближайшие творческие планы?
- У меня есть мечта, написать достаточно большую книгу о режиссерской и актерской профессиях – по моим наблюдениям. Очень много впечатлений. Очень много встреч было – поучительных, важных, трогательных, судьбоносных для профессии. Это и Феллини, и Антониони, и Куросава, и Байда, и Занурин, и так далее и так далее. И плюс к тому подборку большого количества мастер-классов, которые я проводил. Думаю, что, с точки зрения профессиональной, это было бы полезно тем, кто хочет заниматься той профессией, которой занимаюсь я. Вот это моё. Это мне интересно и это важно, тем более, что 15 сентября открывается наша актерско-режиссерская академия, и думаю, что очень много из того, что будет там происходить, сможет войти иллюстрацией и объяснением в эту книгу.
- Что Вы сейчас читаете?
-Читаю я сейчас записки и книжки художника Коровина и прозаика Фридриха Горенштейна. Но в принципе я, к сожалению, вынужден в основном читать то, что связано с очередной работой. Это тоже огромный круг чтения. Например, экранизация Обломова – это же не организация произведения, это экранизация писателя. Поэтому ты должен не просто знать произведение и по нему писать сценарий, а ты должен знать весь круг того, что происходило с этим писателем. «Механическое пианино» - это не просто пьеса без названия, написанная Чеховым в семнадцать лет – туда входит всё, включая его записные книжки, общение, влюбленности, переписка. Поэтому ты не просто читаешь, ты обчитываешь писателя, чье произведение собрался экранизировать.
- Никита Сергеевич, в этом году мы отмечаем юбилей Людмилы Гурченко. Вы, как известно, имеете непосредственное отношение к её книгам. Во время съемок «Пяти вечеров» вдохновляли ее на написание книги «Мое взрослое детство», затем написали предисловие к «Аплодисментам». Расскажите, в двух словах, как Вы воодушевляли её?
- Вы знаете, Людмила Марковна, это торпеда, это явление планетарного значения. Если Лене Соловей предлагают хорошую роль, но у нее заболел или простудился ребенок, она может спокойно отказаться. Люся Гурченко могла любого ребенка удушить (смеётся), если есть хорошая роль. В этом смысле она была одержима абсолютно, особенно после такого длительного срока её аскеза в отношениях с кино, после зависти, которая была вокруг нее. Она летящая абсолютно была! Я снимал «Обломова». Две серии: одна снимается летом, другая зимой – между ними три месяца. Держать группу три месяца без зарплаты невозможно, платить зарплату – нельзя. Поэтому нужно было снять за это время другую картину с той же съемочной группой, чтобы прийти к Обломову. Мы сняли «Пять вечеров», и Люся там снималась. Мы репетировали на Украине в деревне, снимали Обломовку , и чтобы взять Люсю с собой – мы же не можем взять её за свой счет – мы придумали ей роль . Если Вы посмотрите картину, то обратите внимание – там во время сна в Обломовке, в окошке сидит старуха, которая делает так – «Пум!» ( Никита Сергеевич клюет носом, как будто засыпает на ходу) . Меня не могли понять на студии, почему я беру Люсю Гурченко на эту роль, ведь у нее ставка 50 рублей – съемочный день, но зато все это время мы репетировали «Вечера». И потом как-то Люся пришла ко мне и говорит: «Слушай, я вот хочу тебе почитать». И принесла исписанную вдоль и поперек тетрадь, чтобы мне почитать. В тот момент я испугался: «Если скажу ей, что это просто гениально, то она перестанет сниматься и будет только писать». Поэтому я сказал: «Послушай, очень интересно, продолжай, но только после съемок!» (смеется). Она продолжала писать и каждый новый блок она читала – и это был восторг. Я не думаю, что я её вдохновлял. Конечно, (улыбается) мне было бы приятно сейчас, так как этого нельзя проверить, рассказать Вам что-нибудь эдакое, как я её вдохновлял, но это не так. Я вдохновлялся ею, тем, как она это писала, как читала и какое наслаждение от этого получала!
Беседовала Яна Семёшкина.