И лучшей в мире дорогой до первой утренней птицы меня этой ночью мчала атласная кобылица.

И в полночь на край долины

 увел я жену чужую,

 а думал - она невинна.

 То было ночью Сант-Яго - 

 и, словно сговору рады,

 в округе огни погасли

 и замерцали цикады.

 Я сонных грудей коснулся,

 последний проулок минув,

 и жарко они раскрылись

 кистями ночных жасминов.

 А юбки, шурша крахмалом,

 в ушах у меня дрожали,

 как шелковая завеса,

 раскромсанная ножами.

 Врастая в безлунный сумрак,

 ворчали деревья глухо,

 и дальним собачьим лаем

 за нами гналась округа.

 За голубой ежевикой

 у тростникового плеса

 я в белый песок впечатал

 ее смоляные косы.

 Я сдернул шелковый галстук.

 Она наряд разбросала.

 Я снял ремень с кобурою,

 она - четыре корсажа.

 Ее жасминная кожа

 светилась жемчугом теплым,

 нежнее лунного света,

 когда скользит он по стеклам.

 А бедра ее метались,

 как пойманные форели,

то лунным холодом стыли,

 то белым огнем горели.

 И лучшей в мире дорогой

 до первой утренней птицы

 меня этой ночью мчала

 атласная кобылица.

 Тому, кто слывет мужчиной,

 нескромничать не пристало.

 И я повторять не стану

 слова, что она шептала.

 В песчинках и поцелуях

 она ушла на рассвете.

 Кинжалы трефовых лилий

 вдогонку рубили ветер.

 Я вел себя так, как должно,-

 цыган до смертного часа.

 Я дал ей ларец на память

 и больше не стал встречаться,

 запомнив обман той ночи

 в туманах речной долины,

 она ведь была замужней,

 а мне клялась, что невинна.

Не выходят из головы эти стихи когда то прочитанные в журнале "Крестьянка".

Может кому понравятся.