Горный хребет носил прекрасное имя - Кавказ.
Горный хребет носил прекрасное имя - Кавказ.
Ни он, ни она никогда не видели этого места.
Но Библия, которая почиталась книгой, рассказывала, что их народ - это и есть древний народ горы Арарат.
Самый верный народ Бога.
Только живя вдали от родины, человек чувствует настильную.
Как те капли, которые стремятся упасть вниз с облаков, чтобы собой облагородить землю, дать ей влагу, вырастить цветы, виноградники, сады.
А потом они оказываются среди зажатых железобетоном каменных трущоб, где мутная вода уличных лужиц не отражает не только небо, но и те же самые дебри больших и малых людских поселений.
Люди спешат по своим важным делам и поругивают мелкий дождь, мешающий каким-то насущным планам своей монотонностью и отупляющей неприкаянностью.
Именно в такие дни бывает больше всего самоубийств.
Серый цвет - это цвет утраты последних надежд, наверное.
Он и она пока еще не видели за туманом Атлантики этой серой беспросветности древнего Армянского края.
Возможно, они не были индивидуалистами до мозга костей, отчего зерно веры в свое предназначение именно в богом забытой земле, дало такие всходы.
Все что он и она могли дать друг другу в обычной жизни, в такой, которой жили все их родственники и сверстники, казалось слишком размеренным, распланированным на десятилетия вперёд и ненастоящим.
Ему дали прекрасное место заместителя главы местного медиа-холдинга.
Ей возможность увидеть другой, не зажатый цивилизацией мир.
Классика поэзии в переводах Серебряного века
Однако, аппаратура которая прибыла вместе с этой парой на земли Кавказа, оказалась слишком соблазнительной для особ включенных в программу ренессанса Армении.
Многие курсы по выживанию настоятельно рекомендуют не смущать потенциальных грабителей своим материальным превосходством.
Но благие намерения не замечают такие надоедливые забабоны.
Практически сразу он и она погибли в автомобильной катастрофе.
Упав на землю - кали становятся грязными лужицами.
Эта история, происходившая на другом конце света, к местному колориту не имела практически никакого отношения.
Разве что как познавательное нравоучение.
Паста, лазанья, ризотто
Но Библия, как Книга Книг, уже все дала в своем информационном поле.
Все притчи запечатлены в буквах и картинках для малограмотных.
Небеса не умеют плакать, ибо дождь это только человеческая иллюзия относительно бесчеловечности мира.
Откуда-то из неплотно прикрытого окна раздавалась старая мелодия сопровождаемая грудным женским голосом: "Мы нежность, мы нежность, мы вечная нежность друг друга".
Анна Герман как эталон женского воплощения.
Отправленные в эти края он и она, когда-то не нашли общего языка.
Это оставило в живых другую пару, которая так и не поняла, на какую Голгофу их обрекли.
А. Г. Подъяпольский Пропавшая история
Тем не менее жизнь в концлагере - лучше, чем смерть в горах.
Что-то похожее на эту мысль записал в конце войны антифашист Манн.
Теперь не очень любят эти скользкие для местной территории суждения.
Хотелось бы спросить у львенка: может быть действительно стоило тогда заменить вторую половинку на девушку предпочитающую Библии Майн Кампф, и две капли осеннего дождя не проскользнули бы по разные стороны пластика.
Стоит и Богу прислушиваться к мнению людей.
Иначе каждый раз скрижали будет постигать участь гнева Моисея.
Солнцезащитные очки, носимые мною не только летом, но и в лютый мороз, всегда были моим спасением.
С их помощью я защищалась от мира, грозящего поглотить меня целиком и сделать своим клоном.
Т. В. Ушинская Учим буквы
Я обратила внимание, что приступы страха, мучавшие меня с ранних лет, всегда усиливались в людных местах.
В таких случаях я никогда не знала масштабов грядущего бедствия: что будет?
Потому стремилась хоть как-то организовать эту безграничность, сузить её, заключить в рамки.
Всё улеглось, можно жить дальше.
Так я научилась бояться чего-то определённого.
Позже, когда я во второй раз после детства пересекла церковный порог, я с таким же упорством стала контролировать Бога.
Джон Апдайк Кентавр
Двери ада, как известно, запираются изнутри… Впрочем, откуда было взяться доверию к Богу, если я не имела опыта доверия человеку?
Всё моё детство было школой познания запредельно унизительных и обидных ударов этой непредсказуемой и жестокой руки: неожиданно нанесённых шлепков или пощёчин, в лучшем случае (а, может, в худшем?
Повзрослев, я старалась уже никогда более не доводить ситуацию до этого страшного момента, и делала всё, чтобы его… приблизить.
Самостоятельно организовать этот страшащий меня п и н о к судьбы.
Ну не могла я ждать, когда он наступит естественным образом!
Мне стало казаться, что Он преследует меня, следит, контролирует каждый шаг и даже каждую мысль, и любое отклонение от курса карает расстрелом.
Обжегшись на земном, я пыталась подчинить себе Небеса.
Какое-то время я очень сильно сопротивлялась антирелигиозной пропаганде тех лет, но, видимо, она все-таки сделала свое дело.
А началось всё с чтения рассказа Серафимовича.
Суть его в следующем.
Вернувшийся с фронта солдат пришел в церковь на пасхальную службу.
А через некоторое время жители села (а происходило это, по свидетельству автора, где-то в Тульской губернии) начали замечать у себя признаки очень страшной болезни.
Спустя год-два все до единого, включая грудных младенцев, были поражены этой болезнью.
Страшный, конечно, если допустить его правдоподобность.
Всё это я понимала разумом.
Но, тем не менее, искушение коснулось и меня: тридцать лет я не переступала церковного порога.
Верить в Бога я не перестала, но и причаститься искренне, с доверием и радостью, как прежде, уже не могла.
Вот тогда-то я и заметила, что что-то очень важное покинуло меня, отошло безвозвратно.
Я слушала и думала: вот ведь как интересно!
Всю жизнь мы стремимся уехать, уйти очень далеко, но потом оказывается, что дальше того переулка, в котором всё начиналось, наше жизненное путешествие так и не распространилось.
А, наоборот, весь мир сузился до его границ.
Узнав, что среди моих друзей есть священник, Она пригласила его в свой дом.
Он пришел как раз в Пасхальные дни, исповедовал Ее и причастил.
Я была вторым человеком, который навестил Ее в этот день.
То ли свет из окна падал каким-то особым образом, то ли белоснежные салфетки на столе производили такой эффект, то ли букет ландышей, находившийся поблизости от Ее лица освежал восприятие… Не знаю, не знаю.
Она сидела в своей неизменной позе, словно застывший монумент, спина Ее была все так же пряма, руки спокойно и неподвижно лежали на бронзовом набалдашнике выставленной вперед клюки.
Один астрофизик как-то сказал мне: - Мы, ученые, не имея возможности опытно познать объект, не зная его прикладной ценности, лишь описываем его, опираясь на собственные знания и интуицию.
Образно говоря, мы входим в некий лес, не зная, что это именно лес.
Мы видим дерево, траву, камни, пенек возле дороги, желуди у себя под ногами… То есть, созерцаем некий пейзаж.
Она постоянно меняется и потому не поддается окончательным характеристикам.
Её, как неведомый пейзаж, можно только наблюдать во времени.
Вопреки гороскопам живу И не верю в звёздную пыль Что часто пускают в глаза С газет, с голубого экрана Выдумки лженауки достала Всё будет так, как я захочу Жизнь своими делами Составляю, пишу Двенадцати знаков несчастных Попытка людьми управлять Предсказывать счастье или пугать Говорят, что нам делать, как жить Вмешательство в личную жизнь Козни нам строят, преграды Жить, как хотим, нет лучшей награды!
Было в старину поселение у Кошачьей горы.
А называлась она так потому, что на ней обитало множество кошек.
Поговаривали, будто кошки забирают в свое Царство заблудившихся в этих краях путников.
И долгое время у этой горы никто не селился.
Ее обходили стороной, боялись: нечего человеку в кошачьем Царстве делать!
Но нашелся один смельчак, который поселился под горой.
Построил он себе дом, привел в него молодую жену, и жили они потихоньку.
Со временем у них родился сын Итиро.
И люди, видя, что нет им никакой напасти от Кошачьей горы, стали селиться возле Утамаро.
Земля там была плодородная, рыбы в реке много.
И люди жили счастливо.
Но когда Итиро исполнилось четыре года Утамаро вдруг исчез.
Сначала подолгу уходил в лес и никому ничего не рассказывал, а потом и вовсе ушел и не вернулся.
Так и жил Итиро один с матерью.
А когда исполнилось ему двенадцать лет, позвала его к себе оба-сан, самая старая в деревне.
И говорит: - Уж не знаю, мертвый твой отец или живой, но точно знаю, что ушел он к прекрасной Фуситё на Кошачью гору.
Что еще за Фуситё такая?
Был он сердит несколько дней.
Ни с кем не разговаривал.
А потом решил сам пойти на Кошачью гору, чтобы удостовериться: так ли, как говорит кошка старой оба-сан.
Стал подниматься на гору.
Тишина вокруг: ни птица не пролетит, ни зверь не пробежит.
И деревья не шелохнутся.
Долго он шел, полный решимости доказать и оба-сан и всей деревне, что нет никакой Фуситё.
Тут откуда ни возьмись - кошки.
Самые большие размером с медведя.
И шерсть у всех разноцветная, глаза горят.
Те, что поменьше по веткам прыгают, а большие на земле сидят.
Видать и впрямь есть Кошачье царство, потому как кошки явно необычные.
Но отступать уже поздно.
Поверну назад, думает Итиро, разорвут на части.
Остановился он тогда, поклонился самой большой кошке, и говорит ей: - Я иду к госпоже Фуситё.
Не укажите ли мне дорогу?
А кошка ему и отвечает: - Смелый ты, Итиро.
Давно мы тебя ждем.
И повела его вглубь леса в сопровождении кошачьей свиты.
Лес сначала становился все гуще, а потом расступился, и Итиро увидел прекрасный Дворец.
Смотрит, а его провожатая и не кошка вовсе, а женщина.
Глянет на Итиро и улыбку прячет за веером.
Идет Итиро и удивляется, что здесь на горе такая красота от человеческих глаз спрятана.
Роскошный императорский сад, а по нему ходят кошки в шелковых парадных платьях.
Наконец привели Итиро в Павильон Хризантем.
Внутри даже сёзди золотые!
Множество лакированных столиков и шкатулок: больших и маленьких.
А на ширмах росписи: огненные Фениксы и Драконы всех цветов.
Красота такая, что глаз не оторвать!
Даже забыл, зачем пришел.