Гори, гори ясно
Кажется, это то, что называется бабье лето. Последние теплые деньки октября, очень мягкие и добрые. Нагуляла свои двенадцать тысяч, потроллила чаек на гребном, выпила кружку кофе (куда уж без него), прочла сорок замечательных страниц из новой книги, такой, которую хочется читать ну оочень медленно, чтобы насладиться каждым предложением. Видела много влюбленных парочек, молодых и не очень, неспешно прогуливающихся по столичным бульварам. Видела фургончик с курами грилль (они еще существуют, прикиньте!), абсолютно розовый бар (который оказался nail bar, сразу представляешь, как там запеченные пальцы младенцев подают вместо бараньих семечек, бррр), трех полосатых котов, деловито шагающих куда-то в сумерках и девочку в шапке цвета смущенного солнца. Девочка что-то долго искала в траве, я поискала глазами родителя, родитель стоял за соседним деревом, курил и наблюдал за поисками. Что она там искала?
Перед глазами понеслись флэшбеки. По воскресеньям именно в это время дня я приходила к отцу с виноватым видом. Он вздыхал и спрашивал "ну что там опять задали?". Желуди, войлок, проволоку, гербарий, перья птиц, ответ всегда был разный. На труды вечно нужно было приносить какую-то неведомую фигню, чтобы соорудить из нее еще более странное нечто. Отец ворчал, но все же одевался и шел со мной в осеннюю темноту. Искать желуди и собирать листья. Мы шли по городу, он большой и сердитый, я маленький и виноватый, два смешных человека в вязаных шапках, и поначалу молчали. Потом я начинала мычать какие-нибудь песенки или тихонько декларировать стихи, и когда доходила до Хармсова Топорышкина, он уже улыбался и скандировал вместе со мной "Иван Топорышкин пошел на охоту, с ним пудель пошел, перепрыгнув забор, Иван как бревно провалился в болото, а пудель в реке утонул как топор. Иван Топорышкин пошел на охоту, с ним пудель вприпрыжку пошел как топор...". Мы вприпрыжку бродили в поисках дуба (почему вечно нужен был именно он?), доходили до реки и перелеска и среди сотен ив наконец находили старый дуб. Отец каждый раз велел запомнить, где он находится. А я каждый раз забывала. "Пап, может, он друид и каждый раз уходит в другое место?". Отец говорил, что вполне может быть, складывал в свои большие карманы охапки дубовых листьев, сажал меня на плечи и нес домой как Топорышкинский топор. Если так подумать, что еще из меня могло вырасти, если меня с детства пичкали Хармсом?
Иду и замечаю, что говорю это вслух. Наушники приказали долго жить, оттого хожу по городу, слушаю его и неизбежно говорю с внутренними ребятами: мадам Розой, доктором Л' Ампуллем и шутом. Компания веселая, скучать не приходится. А все же внутри кручу пластинку с этой песенкой. Хорошая, светлая какая-то.
Зачем-то принесла домой охапку кленовых листьев. Запрячем в книги, что еще с ними делать.