Фильм Альберто Венцаго «Гергиев. Особое безумие»
Несмотря на то, что я смотрела этот фильм месяц назад, полученное впечатление оказалось настолько сильным, что мне достаточно закрыть глаза, чтобы снова оказаться в зале и ощутить то особое состояние.
Фильм Альберто Венцаго «Гергиев. Особое безумие» – о музыке и преданности, о вдохновении, о жизни простой и возвышенной. Фильм о гениальном дирижере, нашем современнике, Валерие Гергиеве.
«Ежегодно во время Пасхи маэстро Валерий Гергиев и 115 музыкантов Мариинского оркестра гастролируют по России. Выступая каждую ночь в разных городах, находящихся вдоль Транссибирской железной дороги от Москвы до Сибири, за три недели они проезжают 14 320 километров, передавая в музыке магию Чайковского, Шостаковича и Прокофьева».
Черно-белые кадры, которые я вижу, просты и незамысловаты. Пейзаж за окном движущегося поезда; быт музыкантов, их прогулки по городам, концерты. Но, одухотворенные звучащей фоном музыкой, преображаются. Каждый жест - выразителен и значим, каждая картинка притягивает своей красотой. Шедевры из простых и будничных вещей – стакана чая в руках, задумчивого взгляда, стука колес… А музыка звучит, заполняет собой пространство, проникает в душу, создает особенное настроение, растворяет в себе… "Музыканты под руководством Гергиева играют лучше, чем они могут..."
Мне не важны подробности творческого пути Гергиева и его частной жизни. Это я могу найти в доступных источниках. Меня не интересует Гергиев-человек. Наверняка он – такой же, как и все – со своими странностями и причудами, со своей непростой историей. Но мне до мурашек было интересно увидеть Гергиева-дирижера в те моменты, когда он творит, перенося в мир музыку, которую слышит внутри себя, то закрывая, то открывая глаза, морщась, как от боли, блаженно улыбаясь, шевеля губами, словно произнося молитву или заклинание… Он кажется мне похожим на Ван Гога, пишущим свои картины в безумном, экзальтированном состоянии – не спавшим толком много ночей, не замечающим телесной усталости, жажды и яркого солнца. Сеанс давно закончился, а я снова закрываю глаза и завороженно смотрю на это лицо.
Волшебство этого фильма побудило мою подругу Гульгену Габдуллину несколько вечеров подряд наговаривать мне на «whatsapp» свои переживания и впечатления. Я немного подредактировала ее слова и привожу их здесь практически полностью. Мы сидели на первом ряду, поэтому свои впечатления Гульгена попросила так и назвать: «7 место, 1-й ряд».
Итак,
«7 МЕСТО, ПЕРВЫЙ РЯД
На фильм «Гергиев. Особое безумие» Альберто Венцаго я буквально бежала бегом. Узнав о нем за час до показа, почувствовала, что мне надо срочно попасть на сеанс. Билетов, кстати, оставалось очень мало, зал был полным, что вызвало удивление даже у ведущего клуба Олега Борецкого.
Что могу сказать о фильме? Какие-то произведения не производят на нас особого впечатления, какие-то задевают очень поверхностно, по типу набитых наколок, захватывая лишь несколько миллиметров кожи, а есть те, что остаются с нами навсегда. Этот фильм словно встроился в меня, как паззл, который я давно искала. Хотя, нет, это неправильно будет назвать паззлом, это - абсолютно новая структура. Осознавание новой структуры в себе и произошло для меня на этом событии – показе документального фильма на киноклубе, с предварительной речью Олега Борецкого до и с небольшим обсуждением после. Это был эксклюзивный показ, в интернете фильм не найти, и он оказался доступен нам только благодаря личному разрешению режиссера.
Кстати, Альберто Венцаго является официальным фотографом Лондонского симфонического оркестра, и кто, как не он, умеет выстроить кадр. Но в этом фильме он не просто "делал красивую картинку", он выстраивал кадр за кадром так, что ты видишь все слои, которые он хотел показать. И мне был интересен его душевный порыв – приехать в далекую Россию, предложить подобную идею Гергиеву, начать и завершить ее. Ведь можно было сорваться на любом этапе, на любом из замерзших полустанков. Но, тем не менее, работа была доведена до конца.
Этот черно-белый фильм показал одну поездку в тысячи и тысячи метров и познакомил меня с ныне живущим мастером, гением, настоящим человеком, преданным делу, идущим к своей цели. Когда я смотрела, как он взмахивал рукой, дирижируя, и отлетали капли пота, у меня было ощущение, что я сидела рядом. Он играл фалангами пальцев, и казалось, что к каждой фаланге был привязан какой-то инструмент, либо нота, и это порождало феномен великого произведения, созданного великим человеком. Он и меня вдохновил и перенастроил так, что после фильма и воспоминаний о нем я почувствовала себя другой. Я стала включать эмоции в свою жизнь и уловила ощущение присутствия, то самое «здесь и сейчас». Капли на оконном стекле, луч солнца, пробивающийся сквозь облака, дуновение ветра на моей щеке…Я переживаю эти обыкновенные вещи, как ярчайшие впечатления моей жизни. И это для меня - один из самых значимых подарков, полученных во время просмотра этого фильма.
В фильме был момент, когда обходчик, суровый сибирский парень, обстукивает обледенелый вагон сначала - молотком, а после - топором. В этот момент играет музыка, и этот железный стук вплетается в нее и создает новое произведение, которое нам дарит сама жизнь. Вот сейчас, когда я рассказываю про это, за окном едут машины, их шины скользят по мокрому асфальту, еще я слышу звук падающей с крыши капли, оставшейся от недавно прошедшего дождика. И все вместе – это тоже музыка жизни. И я почувствовала после фильма, что все есть – жизнь, все есть – музыка, и это – гениально.
Мне было интересно услышать в интервью с одним из музыкантов, что, когда Гергиева называют властным диктатором, то все люди из оркестра соглашаются с тем, что в этом есть доля правды. Но они также считают, что слово «диктат» больше подходит к власти, требующей от людей совершать что-то неприятное для себя или недостойное. Здесь же в основе этой строгой дисциплины в центре стоит великая идея – показать красоту музыки, показать мысли и чаяния композиторов, поэтому слово «диктат» в данном контексте не очень уместно.
Когда я смотрела кадр за кадром, было ощущение, что режиссер фильма настолько органично вписался в пространство, что стал зеркалом, которое отобразило реальность. Он взял с собой в путешествие всех нас. Правда, мы при этом оставались в зале и не попали в эти непростые условия – холодные полустанки, рваный сон, напряженный график. Но мы все равно оказались рядом с музыкантами и видели своими глазами несколько вокзалов, несколько залов и очень много лиц. Каждый раз – новый город, другая сцена, иное произведение, и каждый раз чувствовалась большая отдача. И лица слушателей тоже были с полной самоотдачей. Можно было писать картины с этих людей – выразительные глаза, лица, море чувств...
Еще очень понравилась сама дорога. Весь путь – сколько-то тысяч километров, который символизирует саму жизнь. То обыденное или, наоборот, возвышенное, которое сопровождает тебя на протяжении этого пути. И жизнь представляется не набором достижений, а тем, как ты эту дорогу прошел, и что ты чувствовал.
Был такой интересный эпизод про одного из 115-ти музыкантов. В какой-то момент он сидел и ворчал что-то себе, потом поговорил с родными, поел, а после был концерт: взмахнула палочка дирижера и на наших глазах началось волшебство, публика сидела единым организмом, впитывая музыку поверхностью кожи. Но в фильме мы не чувствовали противопоставления между простыми и возвышенными моментами, все было прекрасным. И, на мой взгляд, задача человека, когда он уже в зрелости – одинаково ценить то, что есть бытовое, обыденное, не на публику, и какие-то особенные, величавые моменты.
И замечательно, что музыканты из этого оркестра – разновозрастные, разные, но все необычайно талантливые и готовые отдавать себя музыке полностью. И пусть даже после этого двухмесячного турне на вокзале, когда они прибыли на родину звучали фразы: «Виолончель месяц в руки брать не буду», «Все – спать, спать, спать!», но, тем не менее, они проживали с достоинством каждый момент этого путешествия. Каждый из них – сам по себе - мастер, величина и жемчужина, но, объединяясь вместе, они играли запредельно красиво.
И не могу не отметить то, как камера показала интересные и милые моему сердцу моменты. Например, одинокая бутылочка на перроне. С одной стороны, в фильме речь идет о высоком, значимом, и тут же - такой натюрморт. И ты понимаешь, что эти люди ходят по тем же дорогам, по которым могу пройти и я.
Яркой картинкой был эпизод со сталеваром, и когда потекла, как огненная река, лава, и он очень хорошо лег на музыку и добавил фильму «настоящести».
А еще этот фильм подарил мне и несколько комичных эпизодов.
Эпизод первый. Сначала идут кадры экспрессивной игры на фортепиано. Пианист, проживая каждую ноту, взмахивает руками, головой, двигается всем телом. Потом он, уже глядя в камеру, рассказывает про забавный случай в одном городе, куда в рамках турне приехал их оркестр. Они пришли на репетицию и до концерта оставались считанные часы. Он подходит к пианино и видит, что оно стоит на какой-то подставочке и балансирует на ней. То есть – шаг вправо, шаг влево и – до свиданья, пианино! Когда приходит время садиться за инструмент, ему приносят табуретку, у которой нет точки опоры. И тут он понимает, что совершенно не понимает, как ему быть. Он привык играть с такими энергичными телодвижениями, таким широким размахом, а как ему сделать то же самое, играя на неустойчивом пианино и сидя на еще более неустойчивом стульчике? Но, тем не менее, он как-то справляется с этим, и, по его словам, находит внутреннюю точку опоры, из-за чего его игра нисколько не страдает от этого, а даже приобретает.
Эпизод второй. Трубач собирает свою трубу после чистки и одевает на голову раструб, как шляпу. Это было очень забавно, так по-мальчишески.
А еще мне было приятно в этом «забугорном» фильме увидеть нас – кусочек Казахстана. Удивительно, ведь это был не заказной фильм. И у меня возникло такое, почти детское чувство: «Ух, ты! Нас по телевизору показывают! Как здорово!» Это было очень приятно и тепло. А второй аспект пребывания Гергиева в Казахстане немного вернул в реальность. На протяжение всего фильма в кадре не мелькнула ни одна сотка, а здесь казахстанцы отличились тем, что снимали каждый на свой сотовый телефон и смотрели на гения сквозь призму плоского экрана. До сих пор удивляюсь и не могу себя заставить снимать те события, в которых я нахожусь. Я всегда начинаю смотреть во все глаза, слушать, слышать, вибрировать, и техника в данные моменты – что-то чужеродное для меня. Единственное – это если меня специально попросили, и я пообещала, но тогда я уже – не слушатель, а начинающий оператор.
Я сравнивала Гергиева в фильме с тем Гергиевым, которого я знала до. И его образ отличался от фотографии, которую я видела раньше. Сначала было такое впечатление: «Да, он - гений, но вот если бы немного изменить и подретушировать внешний вид, то было бы еще грандиозней». Но, когда я уже вместе со всеми зрителями подходила к финалу, у меня словно открылись глаза, и мне стало понятно, что мое представление о том, как должно быть на самом деле, и то, как это есть – абсолютно разные понятия. Ты якобы точно знаешь, как все должно выглядеть, звучать и каким быть на вкус, а по факту оно совершенно не обязано отвечать твоим представлениям. Так я нашла как раз то, что меня всегда расстраивало, раздражало и бесило в жизни, и после фильма стала себя вести чуточку осознаннее. И в рамках уже моего изменившегося представления об этом, я бы хотела отметить, что великому человеку не обязательно облекать свои мысли в витиеватую форму. Гергиев отражал свои мысли в простых, доступных и обыкновенных словах, говорил о том, как рождается в нем музыка, и как он передает ее другим.
И меня поразили слова Маэстро про Шестую симфонию: «В музыке Смерть и Жизнь продолжают свой разговор, и в какой-то момент понимаешь, что смерть победила. Нет, даже не победила, но Смерть – больше, чем жизнь». В тот момент, когда он признавался в том, что музыка уже начала играть «про смерть», для меня произошло что-то запредельное. Больше, чем могли бы выразить слезы. Глубокое понимание, что и моя жизнь когда-нибудь перейдет в смерть.
Запомнились слова, которые он сказал уже в конце фильма: «В тот момент, когда я уже научился жить легко…»… Ведь научиться жить легко – значит, познакомиться с собой настоящим, потому что легко - это когда что-то происходит естественно. Рыбе легко в воде, птице – в воздухе…
Придет время, и я тоже скажу: «Когда я научилась жить легко…». Надеюсь, это произойдет очень скоро.»