Экскурсия по ДКЖ

Посвящено нашим родителям,

в назидание наши потомкам!

Навеяно 2-м и 3-м фортепианными

концертами С.Рахманинова.

Экскурсия по ДКЖ

1.

Этот дом пришел ко мне сначала вместе с запахом! Каждый его зал, кабинет, каждый его закуток, был для меня сектором определенного букета. И так как я еще был мал, чтобы запомнить все взрослые названия каждого участка, то я для себя решил, что буду ориентироваться по запаху. Домище непонятной формы и архитектуры казался мне тогда какой-то крепостью; из красного плотного гладкого кирпича, он своим фасадом больше напоминал кремлевскую стену, чем Дом культуры железнодорожников города Актюбинска. С какого угла на него не посмотри, он отовсюду  - разный. И только потом, спустя много лет я узнал - почему! Его выстроили в виде паровоза. У него даже была "труба", внутри которой скрывались конструкции театральных декораций! Но паровоз это здание напоминало очень отдаленно, и то, только если смотреть на его фасад, остальные же ракурсы раскрывали все новые и новые места, где хотелось побывать, но там почему-то частенько было заперто. В общем, там было на что посмотреть. А главное - было чего понюхать.

При входе в ДКЖ тебя обдавало запахом просторного фойе с зеркалами, запахом свежевымытого пола, запахом  старого дерева, который доносился от разнообразных дверей и еще массы отдельных мимолетных нот каких-то ароматов, душков, оттенков и букетов. Сворачивая от входа направо, ты попадал в помещение перед кассой, где за полуовальным окном, вырубленным в массивной стене, сидела тетя Наташа и продавала зеленовато-голубоватые билеты на утренний сеанс мультфильма "Ну погоди"! Наталья Федоровна Картамышева была бабулей моего одноклассника Венки и хорошей приятельницей моей мамы, которая работала там же в  ДКЖ,  бухгалтером. Поэтому в глубоком детстве, в кассу я ходил не часто, так как меня пропускали и без билета. В этом предбаннике пахло бумагой, людьми, камнем и вообще, пахло, скажем так: не очень. Пошарахавшись тут и насмотревшись на разнообразные буквы, начертанные на стенах заботливой рукой местных талантливых хулиганов "Хрюка", "Були", "Шефа" и "Гурама", я шел дальше. Нюхать.

Пройдя дальше и оказавшись уже на противоположной стороне фойе, можно было открыть дверь и подняться по лестнице туда, где работали разнообразнее кружки, в основном, посвященные музыке. Сюда ходила играть на аккордеоне моя подружка по пионерскому лагерю "Дружба" - Жанка Воль. В кабинете, заставленном стульями, стояло пианино и запахи там были какие-то более возвышенные нежели те, которыми пахли обычные школьные классы. Оно и понятно - музыка! Пройдя по лестнице еще выше, ты мог оказаться в коридорах, ведущих на балконы кинозала. Но забравшись на самый верхний ярус, третий ярус балконов и войдя в этот полумрак, ты сразу понимал - обычным кинозалом это место назвать нельзя. Это был одновременно и театр с настоящей сценой,  и декорациями, и площадка, с отличной акустикой, где могли с успехом выступать и певица, Ирина Понаровская, и известнейший танцовщик, Махмуд Эсамбаев.  Жанна как-то рассказывала, что в 1986 году, прославленный пианист, Святослав Рихтер, вовремя своих гастролей по КазССР, именно зал ДКЖ выбрал для своего концерта. Звук в полуовальном помещении зала, был просто обалденный. Здесь был и кинозал с выдвижным, катящимся на роликах огромным экраном,  и сцена для выступления артистов, поэтов, фокусников и гипнотизеров. По вине последнего мне  пришлось поваляться на деревянном полу этой сцены. Заезжал как-то один грузный мужчина и давал представление о силе мысли, слова и гипноза, ну, а я, как самый любопытный ребенок, поперся на сцену, в качестве подопытного.

С верхнего балкона внутренности зала выглядели наиболее таинственно. Свет горел только на сцене, а на боковых ложах, у массивных дверей, тускнели только лампочки красно-желтого дежурного освещения. Огромная люстра, свисающая во мраке прямо перед тобой, и странноватый сетчатый потолок создавали ощущение нереальности и таинственности. Здесь пахло творчеством и радостью, жизнью и смертью. Завороженный, я долго мог смотреть вниз, в бездну, где скрывались ряды кресел, перекрестиями разделенные на проходы.  Я старался запомнить все очертания, чтобы спуститься вниз и увидеть уже реальную картину мира! Один! В этом огромном зале. Над ним! Как будто я и весь творческий мир у меня под ногами в своем устрашающем великолепии. И тишина. Полнейшая. Если бы я тогда знал кто такой Бетховен, я бы себя непременно им почувствовал. Нанюхавшись и начихавшись от пыли, так как на балконы людей пускали крайне редко, и уборка там производилась реже, я шел обратно, вниз, по лестнице. На моей памяти весь огромный зал ДКЖ был битком набит людьми, включая полный аншлаг на балконах второго и третьего этажа только один раз, когда показывали индийский фильм "Месть и закон".

Выйдя обратно в фойе, я сразу оказывался у соседней двери, которая постоянно была закрыта, но я с завидным постоянством дергал за ручку в надежде, что когда-нибудь эта таинственная притягательная дверь откроется и я найду за ней то, чего не видел никогда в жизни. И все мечты мои осуществятся, и не будет на земле мальчика более радостного чем я. Там я найду клад Монте-Кристо, сокровища Али-Бабы, алмазы Снежной королевы, овчарку, велосипед и кожаный мяч на шнуровке!!! Ищущий, да обрящет:  по прошествии лет так десяти, в один прекрасный морозный вечер, за драку на танцах в нашем ДКЖ, меня подвели именно к этой двери. Сокровищ я за ней не увидел. Велосипеда тоже. А увидел я там  милиционера, который записал мои данные и чуть ли не пинком выпихнул наружу, где меня уже препроводили в автобус ППМ (передвижной пункт милиции - прим.автора). В той комнате пахло ограничением свободы, табаком и вином "Агдам".

И вот шел я мимо "волшебной" двери дальше. Мелкий совсем, шел между колоннами, кривляясь зеркальным отражениям и обходя их по различным восьмеркообразным траекториям.  Фойе выводило меня в просторный зал, где под Новый год устанавливали огромную ель. Тогда, когда деревья были большими, мне эта елка казалась самым большим деревом какое я когда-либо видел, и тем самым ощущения волшебства новогоднего утренника возрастали до небес! Но перед тем как поставить елку в центр, весь паркет зала, который тоже был уложен елочным шагом, преобразовывался до неузнаваемости. Буро-темный, местами с оттенками болотного торфа, он отдраивался специальными металлическими сетками-скребками до самой свежей древесной желтизны, затем его просушивали и покрывали специальной мастикой, после чего ждали еще пару дней, пока она впитается и его натирали до блеска. После всех процедур и проветривания он становился светло-оранжевым. Затем вносили барыню-ель, которая своей сочной лесной зеленью очень эффектно вписывалась в оранжевость паркета, и принимались наряжать её самыми разнообразными игрушками. Тут тебе были не только традиционные нынче шары! Здесь в ход шли и стеклянные шишки, и разноцветные сосульки, и сапожки, и свечки, и фонарики, и светофорчики, и часики, и избушки, и птички, и медвежата, и зайчата, и ежики, и клоуны, и конечно же космонавты; волнами расходились разноцветные стеклянные гирлянды похожие на бусы, и гирлянды из бумаги со сказочными героями - в общем разнообразию не было границ. Навершием новогодней елочки была красная звезда, с лампочкой внутри. В те времена красная звезда вызывала только праздничное настроение!  Внизу ставили Дедушку Мороза со Снегурочкой из прессованной, покрытой лаком, ваты,  и мне казалось, что они были одного со мной роста. Ватою  же изображали снег у подножия дерева.  Поверх игрушек развешивали гирлянды с цветными лампочками и уже после обсыпали новогоднюю  красавицу серпантином и обвивали сверкающим дождем. Коридоры и фойе, вдоль стен, ближе к карнизам, также украшались еловыми ветками; на панелях стен развешивались детские рисунки и плакаты, посвященные новогодним праздникам, а поперек проходов, под потолком,   натягивались гирлянды разноцветных ламп...

А запах!!! Какой там стоял аромат... Головокружительный! Несочетаемое сочеталось в запах детства и счастья. Свежее дерево, мастика, запах настоящей ели, запах нагретых лампочек на елке и осветительных цветных ламп по периметру зала. Много лет спустя, всего один раз в жизни я как-то уловил подобный аромат, находясь в казарме своей роты, когда мы натирали пол мастикой, а командир возьми да и принеси елочку, которую рубанул в тайге для своей дочки. Головокружение погрузило меня в иную реальность, я на время выбыл из повседневности армейского быта и оказался на руках своего отца, у этой самой елки, с подарочным мандаринчиком в руках. Машина времени существует!

Мальчики-зайчики, девочки-снежинки! Запах папье-маше от маски, запах апельсинов, которые я видел только на новый год, запах огромной шоколадки "Гулливер", запах серы от хлопушек,  до сих пор все это волнует мой повзрослевший нос. Вот такой у нас аромат паркетного зала клуба железнодорожников.

Но я шел дальше, туда, к волшебству, к таинству, к Мельпомене. По утрам, двери в  кинозал всегда были открыты и абсолютно никого в нем не было. Из залитого солнцем просторного жаркого фойе я входил в темноту и прохладу зала, где сердце мое замирало, глаза, не сразу привыкающие к темноте, сразу поворачивались к сцене, и от ее желтого, теплого света на детской душе становилось немного спокойнее. Я уходил в самые дальние ложи, чтобы оттуда, из темноты, посмотреть на далекую и торжественную сцену, и охватить взглядом весь зал. Облокотившись на широкие перила, которые были обшиты плотной бордовой бархатистой тканью, я вдыхал воздух, пытаясь уловить что-нибудь характерное, но особого запаха в нем не различал, да оно мне было и не нужно, этот зал глубоко врезался в память и без запахов, для себя я его определил одним словом: сказка! Побродив по боковым ложам и разглядев то, что я не видел с балконов, я шел к сцене. По стенкам балконов, вкруговую, шла лепнина с узорами времен 30-х годов Советского союза, переплетенные лентой пшеничные колосья, гербы с серпом и молотом и т.д. На опорных колоннах мрачно темнели светильники из бронзы, выполненные в виде лилий в обрамлении листьев. Но когда в зале включали полный свет, когда загоралась центральная массивная люстра и две вспомогательных, когда светильники вспыхивали во всех углах театра -  картина потрясала меня своей праздничностью и величием! Перед подмостками сцены, как и положено всем театральным сооружениям подобного типа, была оркестровая яма.  Я залезал туда и, спотыкаясь о пюпитры, стойки, стулья и кучу непонятных мне приспособлений,   полуходил - полуползал по этой яме, чтобы найти хоть один инструмент, на котором можно было поиграть, подудеть, побренчать, постучать, но увы, исполнители всегда всё уносили с собой, приводя меня в уныние. Тут ничем особым не пахло, только пыль, дощатый пол и бордовая бархатная драпировка, но это была часть сказки. Запах был не актуален! А вот на сцене было чего поглядеть. Огромные портьеры цвета красного вина уходили в темные заоблачные дали и где-то в самой выси крепились на штанги и тросы, благодаря которым они и ездили туда-сюда. По бокам каждой стороны были лебедки, но сколько я не пытался их покрутить с целью закрыть занавес, у меня ничего не получалось. Ребеночий мозг был не в состоянии осилить тот факт, что их надо было снимать со стопорных зажимов.

На заднем фоне белел киноэкран, который при ближайшем рассмотрении был похож на  белую сетчатую толстую плотную пленку, усеянную миллиардом мелких дырочек. Отчего он при необходимости становился полупрозрачным. Но запах от него стоял убийственный. Химикат, да и только. За экраном висели какие-то сетки, сети, тросы, свисали какие-то балки, штанги, рулоны каких-то пленок и непонятных ковров (как мне тогда казалось) - в общем дальше было царствие художников-декораторов. Тут пахло краской, лаком, клеем, и вообще все очень напоминало запах  мебельного магазина по ул. Ломоносова. При выходе со сцены, со стороны декораций, через коридор я подходил к другой  любимой двери - ко входу на лестницу, что вела в подвал. Вот подвал был просто кладезем ароматов. Там всегда было прохладно и там всегда был столяр-краснодеревщик дядя Саша. Тут все время что-то строгалось, пилилось , сверлилось, клеилось, красилось и вообще - рождалось! Тут же было помещение художника, который перед каждой премьерой рисовал огромные плакаты с названием фильмом и расписанием. Старые, уже использованные плакаты стояли загрунтованные бело-серой краской и ждали своего часа. Такого изобилия инструментов не было больше нигде. Начиная от стамески и сверлильного станка, и заканчивая валиками, щетками и кисточками различных форм и назначений. Тут были и банки с олифой, и с растворителями, и с красками, и с клеями. Тут пахло и свежей душистой сосной, и какими-то смолами, и жженым деревом, и каленым железом, и дымом, и картоном, и известкой, и олифой, и машинным маслом, и бензином, и керосином.., и чем тут только не пахло. Все запахи производственного мира! Тут же, в подвале, стояли детские машинки на педальном ходу и такие же педальные лошадки, которые летом выносились в парк, где за умеренную плату каждый желающий "киндер" мог на них прокатиться. Дядя Саша, от которого всегда потягивало портвейном, изредка дозволял мне на них посидеть и почувствовать себя: то великим автогонщиком, то Морисом Джеральдом. Кудесник - дядя Саша всегда был занят, но именно у него в подвале, из его соснового бруска и при помощи его инструментов, опять же и не без его руководства, я вырезал свой первый меч.  И потом, довооружившись крышкой от мусорного бака, в качестве щита, нападал из раскидистых кустов у кафе "Летнее", что за ДКЖ,  на "подлых персов" из соседнего двора. Сам я,  конечно, был царем Леонидом, в составе "трех ста спартанцев", о чем говорила корявая   буква "Л",  намазюканная в том же подвале красной краской.

Потом я покидал "город мастеров" и,  выйдя на второй этаж, шел к дяде Боре. Электрика клуба, Бориса Кукурѝку знала и знает вся железнодорожная общественность привокзальной площади и парка железнодорожников. Все знали Борю и Боря знал всех. Он не любил, когда совали нос в его электротехнические дела. И правильно делал: не влезай - убьет! Но так как с моим папой они были в дружеских отношениях и он даже какое-то время  жил у нас дома, пока мы ездили на курорт в Манкент, мне нет-нет разрешалось поприсутствовать в его "рабочих апартаментах". Помимо разнообразных приборов, осциллографов, вольт-ом-амперметров, пультов, паяльников и "усилков", у нашего электрика всегда были две вещи, которые  манили меня, как кота на валерианку.  Это цветные лампочки и наиредчайшая цветная пленка, которую он использовал как цветофильтры, для освещения мероприятий. Оранжевая, синяя, красная, голубая, зеленая, желтая и фиолетовая, плотная пленка, пахнущая чем-то резким, наподобие целлюлозы, стояла упакованная в рулоны и собирала пыль в углу его каморки. Боря создавал цвет, а значит в моих глазах выглядел великим магистром-раскрасчиком! Запах тут стоял спертый, прокуренный, с небольшим перегарчиком, но дымящаяся канифоль тут, конечно, приятно и однозначно солировала. Как-то после длительного моего нытья, Борис сжалился и подарил мне обрезки этой самой чудо-плёнки. Сказать, что я был счастлив - это сохранить безмолвие. Я ликовал, бегал и прыгал пока не рухнул со ступенек и не ободрал коленки. Боря сжалился надо мною, и чтобы хоть как-то провести анестезию, дал мне еще и фиолетовую лампочку. "Руслик, только спокойно, ладно?" - сказал электрик и мы распрощались.

А я похромал к маме, дальше по этажу, мимо кабинета завхоза клуба, Зинаиды Кузьминичны Мухиной. Бойкая, веселая, шумная, энергичная, сухенькая баба Зина, только по возрасту и по статусу годилась в бабушки, а в реалиях это была крепкая и задорная женщина, которая полностью оправдывала свою звонкую фамилию. Военная молодость и послевоенные годы, связанные с репрессиями, наложили отпечаток на ее, испещрённое морщинами, лицо, однако не лишили её оптимизма, стойкости и любви. Она мне чем-то, очень отдаленно, напоминала героиню Татьяны Пельтцер из фильма "Приключения желтого чемоданчика". От Зинады Кузьминичны пахло жизнелюбием, духами, мылом и чистотой! И в её кабинет я попадал крайне редко, так как баба Зина всегда была на территории и всегда всё держала под  контролем. Ничто не скрывалось от ее живых глаз и то, что в клубе железнодорожников и на прилегающих к нему парковых территориях были чистота и порядок, то только благодаря этой активной женщине. И в этот раз мне не удалось попасть за дверь ее кабинета, с целью пожаловаться на скользкие, после мытья, ступени, а тако же похвалиться своими новыми обретениями: цветными пленками и чуднофиолетовой лампочкой. Когда все дома и квартиры советского союза освещались однотипными "лампами Ильича", желтого теплого оттенка, синефиолетовая колба моей новой лампочки возносила меня до уровня  обладателя короны российской империи. За неделю до моего четырехлетия, в декабре 1971 года, в нашем ДКЖ  как раз  состоялась всесоюзная премьера фильма с громким названием: "Корона Российской империи, или Снова неуловимые".

Рядом с кабинетом моей мамы был еще один, куда я попал может быть всего пару раз, так как хозяйка его была настолько задействована в жизни клуба, что без её  участия невозможно было себе и представить: ни ёлки, ни народного театра, ни драматического кружка, ни праздника дня железнодорожника в нашем парке, да и вообще ничего самого запоминающегося и интересного тех клубных времен. Эту молодую красивую женщину знали все! Её знали железнодорожники всех клубов, всех отделений Западно-Казахстанской железной дороги, а это ни много ни мало: Уральск, Гурьев (Атырау), Мангышлак (Актау), Кзыл-Орда  и, соответственно, сам Актюбинск. Да и не только клубов. Она успевала везде и всюду! И выступить с напутственной речью в школе №469 (в последствии №63- прим.автора), и организовать танцы народов мира на малой сцене клуба, и поучаствовать в организации хоровых выступлений различных коллективов уже на сцене театра, и подготовить программу новогоднего утренника, и приехать с концертом в пионерский лагерь "Дружба" и так далее,  и так далее, и так далее... При этом она еще успевала воспитывать двух сыновей.

Тамара Петровна Выбыванец была любимицей всего коллектива ДКЖ. И в ответ она платила людям такой же любовью! Мне даже посчастливилось  пару раз бывать у нее в гостях, благо жили  они в соседнем доме, и она несколько раз приходила к нам.., когда мы, с сестрой, мамой и папой, еще жили вместе. Её можно было увидеть и в работе филателистического кружка, и на шахматном турнире, и на соревнованиях по настольному  хоккею, и на фортепианном концерте воспитанников клуба, и на танцах, и на спортивных мероприятиях, и на вечере классической музыки; она была везде, как солнце. И от неё веяло обаянием и любовью! Такой я её и запомнил. Солнышком!

Там же, на втором этаже находилась костюмерная. Вот куда меня старались  пускать как можно реже, даже в сопровождении, так это туда. Под любыми предлогами, любыми увещеваниями и угрозами мне запрещалось совать свой курносый нос в святая святых театрального быта ДКЖ. А там было на что посмотреть. Запах так конечно стоял нафталиново-затхловатый, ну на то и костюмерная, на то и театр: забота о реквизите  - задача первой необходимости. От каждого костюма здесь зависели роли целых творческих коллективов, начиная с актеров народного драматического театра и заканчивая танцорами из школьного кружка. А народу творческого было очень много. Пока все они сидели по своим аудиториям, классам и кабинетам, на репетициях,  и готовили свои спектакли, программы, номера и выступления, их для меня вроде как и не существовало. Но когда они выходили на большую сцену или когда собирались на сцене малого зала, а порой и просто выступали в паркетном зале -  вот тогда то я понимал всю мощь и труд этих неравнодушных людей. Смысла я конечно, по детскости нутра, особо не улавливал, однако масштаб многих постановок пробивал меня прямо в сердце, и я стоял с раскрытым ртом, и слушал, видел, чувствовал.., и принюхивался.

А в костюмерную я как-то все же проник. Просочился, пока кто-то забыл закрыть дверь. И пока меня не раскрыли, я успел походить между вешалками. А тут - ну вся палитра. На любой вкус: здесь висел костюм суворовца, за который мне на новогоднем утреннике в школе подарили игрушечную удочку с магнитом, для ловли пластмассовых рыбин; тут висели мужские костюмы, времен Александра III, пышные дамские платья с бархатными и атласными элементами; на отдельной вешалке разместились виды военных форм различных эпох Российской империи. Гусарские, расшитые золотом, доломаны, суворовские шинели, сюртуки офицеров первой мировой, шинели красноармейцев  и гимнастерки Великой Отечественной, парадные кителя современных военнослужащих, и даже, кремово-белый выходной мундир морского офицера. На полках,  под прозрачной клеенкой, разместились головные уборы: Онегинский цилиндр и егерский кивер, времен Бородина, шлем русских витязей и меховой малахай, солдатская железная каска и буденовка, чапаевская папаха и летный шлем, офицерская фуражка и тюбетейка. Тут же стояли коробки с какими то женскими шляпами, но меня они само собой не интересовали. Оно и понятно, тут ведь можно было найти и бутафорский двуручный меч и вполне себе настоящую саблю, и кавказский кинжал, и спортивную рапиру, и деревянную палицу, и короткую кожаную плеть и спортивное копье. В углу прислонились деревянные макеты ППШ и самое настоящее охотничье ружье, но без затвора. Поиграть всем этим мне, натурально, так и не удалось, но свой объем счастья я тут получил железно! После обнаружения, меня, как вездесущего кота, вывели на чистую воду и после коротких клятв, что я ничего не трогал и ничем не играл - амнистировали. Больше я туда не проникал, так как с тех пор замок был замкнут, но ходил поблизости кругами, при каждом удобном случае. Точно уже и не припомню, но где-то там, на этаже, располагался и небольшой швейный цех. И даже гримерные. Но как я не старался туда проникнуть, ничего у меня не получалось.  Хотя в засаде я сидел довольно усердно.

И вот во всем этом великолепии, нарядившись во всевозможные одежды, выходили на сцену юные мальчики и девочки, парни и девушки, женщины и мужчины, старички и старушки. А на сцене уже везде развешаны и установлены декорации, различные мебелЯ, кругом сверкает необходимый свет, и разноцветная подсветка, из динамиков льется музыка, и летят шумовые эффекты...всё готово, всё живет и дышит соц.реализмом, и не только! Выходит Тамара Петровна и объявляет о действе, которое сейчас всем предстоит увидеть, и услышать. И представление начинается. Рождается новая жизнь! Новое бытие. Потрясающее ощущение, всплывающее из детской памяти! Растворив глаза и рот на 200% я наблюдал всё это и думал, что когда вырасту, то обязательно буду объявлять номера, как тетя Тома.

Но продолжим нашу экскурсию. Тут же, на втором этаже был и кабинет моей мамы - Афашоковой (Сафиуллиной) Наили Хабибовны, в то время работающей бухгалтером клуба. Здесь для меня практически всегда была открыта дверь, да и не только для меня, если хозяйка находилась внутри, зайти к ней мог кто угодно. И вот сколько раз я туда не заглядывал, практически всегда мама что-то печатала на пишущей машинке.  Печатала она очень быстро, профессионально, поэтому помимо бухгалтерской документации, по просьбе клубных товарищей, ей приходилось печатать и другие документы. А народ все заходил и заходил: "Нелечка Хабибовна, я знаю вам некогда, поэтому может быть попозже, когда у вас будет время.., сама-то я неделю буду печатать.., а Евгений Григорьевич (директор ДКЖ, Кирпичёнок Е.Г. - прим.автора) уже завтра отчет потребует, пожалуйста...". Мама тихонько вздыхала, чтобы не обидеть явным отказом, и, грустно улыбнувшись, говорила: "Хорошо, оставляй. Только если сегодня не успею, тогда завтра с утра допечатаю...". Поэтому когда на смену обычной механической машинке "Любава", пришла тяжеленная, но скоростная  "Ятрань", на электрическом приводе, мама была очень довольна. Именно здесь я впервые поиграл костяшками на счетах, тут я познакомился и с "Феликсом". На тот момент слово "арифмометр" я конечно не выговаривал, поэтому волшебная счетная машинка чем-то напоминающая мне хлебоуборочный комбайн, была для меня - просто Феликс. Здесь же я познакомился и с азами книгопечатного дела. Дело в  том, что в те времена, все свои отчеты бухгалтеры обязаны были сшивать в толстенные книги, и затем уже представлять их в соответствующие органы, после чего сдавать в архив. Для этих целей в кабинете на полу стояло странное приспособление называющееся длинным, непонятным и невыговариваемым словом - "скоросшиватель". С виду этот предмет смахивал на пыточное устройство инквизитора Торквемады. Но по сути - нес в массы великое и вечное - книги! Кстати, лет десять спустя, я, на основе этого агрегата, сшил всю годовую подписку на журнал "Собеседник" в один солидный фолиант. Тут же рядом, в уголке, разместилась  ручная дрель для высверливания отверстий в будущих книжищах.

В этой узкой и небольшой комнате с розоватыми стенами пахло мамой. В воздухе витали ароматы каких-то разнообразных женских духов названия которых я уже и не вспомню. Но одни я все-таки каким-то образом запомнил - это были болгарские духи "Сигнатюр". Моему детскому носу казалось, что у них был резковатый и очень стойкий запах. На зато на весь день - без потери мощности! Ещё здесь пахло бумагой и свеженаточенными карандашами. Так же тут иногда попахивало дымком от плавленого сургуча и создавалось ощущение присутствия в отделе посылок, на почте. Цветы, которые в изобилии стояли на подоконнике и на полу, практически не пахли. Их было много, они были разных сортов, но всё, что я запомнил о них, уложилось  в одно "волшебное", для меня, слово - традесканция!

Теперь на том месте где располагались кабинеты  Тамары Петровны,  моей "мули" (как называла её моя старшая сестра, Эльза) и костюмерной, организовался банкетный зал. В 2014 году, мы с одноклассниками отмечали там тридцатилетие окончания школы. Я  стоял на том месте где когда-то была бухгалтерия и с грустью смотрел на окно, выходящее в железнодорожный парк. Там, за окном, были всё те же, но капитально подросшие, деревья, тот же парк, тот же воздух...А я стою в джинсах и кроссовках на том месте где когда-то стоял в детских шортиках и сандалиях. Уже и мамы нет. И ДКЖ перестроили под развлекательный центр,  с барами, ресторанами и офисами. Но дух, монументальный дух и сознание советского человека всё же настолько пропитали это здание, что память с легкостью возвращает нас в те времена, когда все мы были чисты, наивны, когда мы были полны веры и уверенности, когда были счастливы. Вернемся и мы к нашему дальнейшему походу по клубу железнодорожников.

2.

Прогулявшись по второму этажу и более не найдя для себя ничего интересного я, как сибирский кот, обходя свои таежные владения, брел дальше. Изучать, не случилось ли в моем кошачьем королевстве чего нового? Из большого  паркетного зала, где по вечерам проводились танцы, я попадал в длинный тёмный галерейный коридор, который вел меня к спортивному залу. Проходя по нему я заглядывал в буфет. Днем он выглядел более нарядно нежели вечером: беленькие скатерти на столах, белые шторки на окнах, много света, широкими потоками вливающегося через большие окна. Красота. И если днем тут маняще пахло беляшами, шницелями, лимонадом, томатным соком, коржиками и печеньем "Радуга", то вечерком картина несколько преображалась. Холодный свет, падающий от ламп, делал и без того голубые стены еще более холодными, все дневные запахи перебивались  пивком, сигаретным дымом, тройным одеколоном и перегарчиком. Отец мой любил сюда захаживать как раз вечером. Ну оно и понятно.

Бродя по всем закоулкам огромного здания, я слышал, как из различных мест доносились разнообразные звуки: то это было пианино, несущее Шопена в массы, то игра на балалайке или гитаре, то сольное пение под баян, то хор мальчиков, то хор девочек,  а то и всё вместе.  Где-то, кто-то шумно наплясывал, вколачивая туфельки в доски пола,  а местами, наоборот откуда-то, из полной тишины, гулко слышалось:

"...  Валя, Валентина,

Что с тобой теперь?

Белая палата,

Крашеная дверь.

Тоньше паутины

Из-под кожи щек

Тлеет скарлатины

Смертный огонек...".

Я стоял, и с замиранием своего детского сердца слушал, как за стеклянной стенкой мучается,  и страдает эта незнакомая, но родная, девочка Валя.., ничего толком не понимая в причинах её горя, я просто стоял и искренне сочувствовал ей...А потом голос девочки-чтеца становился более сильным и я понимал , что несмотря на силу врагов, в итоге, наши победят:

"...Нас водила молодость

В сабельный поход,

Нас бросала молодость

На кронштадтский лед.

Боевые лошади

Уносили нас,

На широкой площади

Убивали нас...".

Уходя от одного кабинета к другому, от одного зала к следующему, я тут же попадал в ауру совсем другого настроения и хоть память о девочке Вале еще приносила тоску, звуки из следующей аудитории эхом наполняли радостью и надеждой:

"...  А ну-ка песню нам пропой веселый ветер! Моря и горы ты обшарил все на свете  и все на свете песенки слыхал. Спой нам ветер про дикие горы,  про глубокие тайны морей. Про птичьи разговоры  про синие просторы,  про смелых и больших людей! Кто привык за победу бороться,  с нами вместе пускай запоет! Кто весел тот смеется,  кто хочет тот добьется, кто ищет тот всегда найдет...!!!"

Из просторного фойе перед спортзалом, можно было попасть в боксерско-борцовский  зал,  где пахло спортивным потом, искусственной кожей и борцовскими матами; другая дверь вела в сам большой спортивный зал откуда попахивало сыростью ( так как на входе была раздевалка и душ со ржавыми трубами, и облупленными стенами)  и деревом. Пол в зале тогда был дощатый,  по торцевым стенам шли перила "шведских стенок", а вдоль длинных стен, стояли спортивные скамейки. Одно время даже, в углу, стояло гимнастическое бревно! А еще в зале пахло успехом, изнурительным трудом и радостью. В последствии, тут мы играли и в футбол, и в волейбол, и в баскетбол, и в настольный теннис! Еще одна дверь была входом в общественный туалет и была дверь, которая вела в кабинеты, где располагались служащие ДСО (добровольное спортивное общество - прим.автора) "Локомотив", которым тогда руководил мой отец - Абубакиров Нариман Мухамеджанович. Кабинет председателя ДСО был на втором этаже, а кабинет сотрудников и небольшая комната-склад в полуподвальном помещении. Обстановка в кабинете отца была очень лаконичная. Стол, несколько стульев, диван и пара полок с наградными кубками воспитанников клуба. На столе стояли: письменный прибор,  дисковый телефон, рядом с ним полная пепельница и возле неё неизменная пачка сигарет "Лал".  На одной из полок, в глубине, чтобы не резать глаз партактиву,   прислонился портрет Сталина. По стенам висели вымпелы, какие-то транспарантики, посвященные здоровому образу жизни, и различные спортивные плакаты. Как ни казалось мне в детстве,  что противоречие неразрешимо, но факт оставался фактом - все сотрудники ДСО курили. И потому кабинет отца всеобильно был наполнен табачным дымом. Мое сопливое присутствие, как правило, никого не останавливало и курили там "от души". Соответственно, запах здесь не отличался обилием ароматических углеводородов. Но там пахло отцом. Прижимаясь к которому, я слышал запах одеколона, чистой рубашки и отцовского пота. Вкупе с табаком и небольшим перегаром (после вчерашнего) этот запах до сих пор стоит в моем носу. Внизу, где сидели дяди и тетя-секретарь, которая смолила наравне со спортсменами-мужчинами, обстановка была почти такая же. Разве что кабинет был менее освещен, так как узкие продолговатые окошки под потолком, напоминали тюремные. И решетка на них тоже была! Но больше всего в этом квадрате меня манила заветная комната со спортинвентарем. О...!!!Это была мечта каждого пацаненка! Чего там только не было: и футбольные мячи со шнуровкой, и баскетбольные мячи, и теннисные мохнатые, и теннисные целлулоидные; там были ракетки для обоих теннисов, гимнастические обручи, скакалки, футбольные бутсы, беговые шиповки легкоатлетов, щитки для защиты ног футболистов, гетры, футболки, спортивные гранаты, клюшки для хоккея с мячом и плетеные красные мячики к ним. Всего и не перечислишь. Там даже было несколько спортивных велосипедов, но к тому времени я еще и до "Школьника" не дорос.  По известным причинам меня туда пускали крайне редко, так как я вымогал всё, что только можно было выпросить. Надо, не надо, а дай ребенку для спортивного развития. Так что со спортивным инвентарем в детстве у меня проблем не было. Единственное, чего там не было - это экипировки для хоккея с шайбой.., ни коньков с высоким задником, ни клюшек, ни шлемов, ни амуниции, ни формы. Шайбы были, но и только! Коньки были, но коньки "дутыши". Новенькие, они стояли в открытую, прижавшись друг к дружке. На лезвия, прямо на густую смазку был приклеена желтая плотная бумага. Это были довольно неудобные коньки, так как низкие борта ботинка не фиксировали голеностоп. Но я потом исхитрился вставлять в ботинок сзади,  к пятке, половинку журнальчика "Человек и закон" и обмотав всю эту конструкцию вокруг голени длинными шнурками, гордо катался. На этом складе, куда не проникал табачный дым, пахло чистой кожей, свежей пластмассой, новенькими "хэбэшными" вещами, промышленной желтовато-серой бумагой, машинным маслом, деревом и моим самым любимым запахом спортивного детства - черной изолентой на тканевой основе! Всё натуральное, никакой химии, всё для здоровья советского человека!

В фойе была еще одна высокая, двустворчатая дверь, которая всегда была открыта, она вела на большую лестницу с массивными гладкими округлыми перилами. По этим перилам, при определенной сноровке и при отсутствии свидетелей, можно было неплохо съехать, но так как и навернуться с них можно было не менее удачно, то я справедливо, как-то не решался погибнуть в самом расцвете лет. Ну, а когда перила обили бархатом, то самоубийственная идея отпала сама собой.

Эта массивная лестница вела на второй этаж, где в волшебной тишине притаилась библиотека. Вот ведь где была загадочная атмосфера. Уже на входе в коридор я попадал в облако тишины, покоя и гармонии. Там, в глубине, через раскрытые двери, виднелись множественные цветы в горшочках, кастрюльках и тазиках. Немного сбоку, поперек стояла деревянная стойка, за которой сидела старушка-библиотекарша, а за ней ряды и ряды книжных шкафов, стеллажей и полок. Я, крадучись, тихонько заходил внутрь и чтобы никому не мешать, усаживался на стульчик у просторного окна. Там всегда было много света, а в полуденный час, всё там было просто залито солнцем.

Бесшумно, словно на цыпочках, передвигались какие-то неземные люди в очках и без таковых,  что-то снимали со шкафов, листали, и аккуратно возвращали на место. Слышался шорох книжных листьев, своеобразный мягкий скрип пальцев о страничную текстуру, шепот и приглушенные звуки разговоров посетителей с персоналом. Это был - храм! И отношение к нему всех присутствующих было соответственным. Здесь не нужно было делать замечания шаловливым детям. Попадая в разлапистые объятия этого места, любой ребенок, автоматически,  на уровне интуиции, понимал и принимал тамошние условия поведения! Рядом с книгохранилищем был вход в читальный зал, где сидели умные дяди и тети и что-то прочитывали, пролистывали, записывали и снова читали. В том возрасте, мне в "читалке" всегда хотелось спать. Иногда в этом светлом и уютном читальном зале отодвигали (или выносили) столы, расставляли рядами стулья и устраивали вечера поэзии или тематические утренники, как для детей так и для взрослых:

"...Уж близок полдень. Жар пылает.

Как пахарь, битва отдыхает.

Кой-где гарцуют казаки.

Ровняясь строятся полки.

Молчит музыка боевая.

На холмах пушки, присмирев

Прервали свой голодный рев.

И се - равнину оглашая

Далече грянуло ура:

Полки увидели Петра...".

Как описать, чем пахнет книга? Какими словами передать трепет и почтение? Чем пахнет молочно-белая страница, у которой нижний наружный край всегда немного желтоват, от частого перелистывания? Как по разному пахнет плотная картонная обложка "Войны и мира" или мягкая обложка "Тома Сойера". А как пахли новенькие школьные учебники со слипшимися страницами!!! Голова шла кругом!  В этом средоточии ума, таланта, мудрости и любви всё было пронизано запахом Мира. Запахом добра и искусства! Запахом будущего и прошлого. Запахом Вечности!

Когда я стал постарше и вошел в пору полового созревания, мы с друзьями- шалопаями рассматривали в этом читальном зале медицинские анатомические атласы в разделе: "внутреннее строение женщины". Подрывник-тестостерон делал свое огненное дело и, прикрывая рты, мы  по-идиотски хохотали над обычной теперь физиологией, но старались никому не мешать, и сохранять остатки приличия. Слово "выведут", останавливало лучше любых пятнадцати суток. Культура была! Хоть и "совковая" , как ныне принято говорить, но культура. Была!

Моей первой многостраничной книгой был сборник узбекских сказок: "День падающих с неба блинов". Я очень любил мамины блины и решил уточнить: это где ж они с неба-то падают?!  Библиотекарша, передавая мне эту книжку, внимательно глядя через приспущенные очки, сказала нетленную фразу: "Мальчик, вот тебе закладка. Не загибай пожалуйста страницы на углах: во-первых - портится книга, во-вторых - это дурной тон". Я запомнил! Нагулявшись по этажам, я спускался в холл  и через одну хитрую дверку, в углу,   выходил на задний двор ДКЖ, где предо мной открывалась уже совсем другая картина.

Сам по себе дом культуры не хотел и не мог существовать. Как многовековой дворцовый  комплекс, он обладал всеми соответствующими атрибутами высокой культуры: вокруг него раскинулся парк, перед ним стояла статуя, а водный каскад с фонтанами успешно заменил бассейн "Дельфин". Деревья, вода, статуя - ну чем не резиденция Габсбургов? Правда статуя не Евгения Савойского, со шпагой, на коне, но не менее известного исторического деятеля - В.И. Ульянова (Ленина) Когда деревья были большими этот парк казался мне огромным. Он был очень густым, тенистым и уютным. Его поливали, подрезали, подкрашивали, мыли и чистили -  о нем заботились. По нему гуляли с детишками,  в нем сидели с книжками, бегали, прыгали, катались, смеялись, пели, танцевали, целовались и радовались. И выпивали, и дрались - из песни слов не выкинешь. Помню коричнево-бордовые качели "лодки", помню столики для игры в настольный теннис, помню раскрашенный асфальт под шахматные доски и здоровенные деревянные фигуры, помню пугающий остов гигантской парашютной вышки за "Дельфином". Позднее, старший брат моего друга и одноклассника Мишки Лалиашвили - Гурам, вместе с другими "мебельщиками", добровольно-принудительно, выстругали на её месте деревянный сказочный детский городок  - "Зодчий".  Я лично считал его произведением искусства и до сих пор почитаю за памятник деревянного зодчества.

По парку всегда разносились сочетания различных запахов и ароматов. Летним полднем там пахло разогретым асфальтом и древесной корой, листвой, травой и цветами; возле клубного ларька пахло мороженным, сладкой ватой, леденцами-петушками,  разливным пивом и квасом; возле кафе "Летнее" пахло шашлыком, мантами и беляшами, а так как в кафе подавали "Жигулевское", то  за самим кафе пахло соответственно иначе. В этом парке проходили различные праздничные и будничные мероприятия,  уроки физкультуры и различные соревнования. Вечерком парк освещался скажем так: не очень. И разнообразные группки людей или их парные сочетания всегда находили в нем свое укромное место. Никто не дрался из-за места на скамейке, не приставал к обнимающе-целующимся, не обижал подростков и не хамил взрослым. Мусорили правда, но не так как сейчас! В урны попадали! А если кого и били, то только пришлых и близких по возрасту. Пацаны!

Вот такой у нас был Дом культуры железнодорожников, такой был железнодорожный парк, такая была жизнь. Кто-то уже ушел за черту бытия, кто-то уехал из города, а кто-то уехал и из страны. Поменялась жизнь, поменялись и отношения. Только он и стоит как раньше.., стоит наш родненький ДКЖ. И парк, хоть и в урезанном виде, но есть. Где-то написано, что время не течет - оно стоит на месте, а меняется лишь наше сознание относительно бытия. Сохранив в своем сознании те принципы, которые были заложены в этом шикарном здании, я стараюсь оставить внутри себя ту фундаментальность, ту целостность и те незыблемые принципы, которые отличают интернационалиста от нациста, пацифиста от фашиста, честного человека от подлеца-предателя, да и вообще, человека от зверя. И пусть у меня не будет ничего, а будет только это сознание, я услышу внутри себя как пахнут Свобода и Гармония!

Басмач

11 сентября 2016 года. Алма-Ата.