Эхо войны

Опять сырой запах земли после дождя. Опять я слышу знакомый крик. Опять я вижу, как мои товарищи, пытаясь все забыть, чтобы не сойти с ума, стараются заснуть.

«В чем дело? Почему я тут? Зачем все это? Как мне выжить? Как сбежать?» - единственные мысли, которые опять накрывают меня с головой. Я не могу ничего поделать, я вешу в кандалах в метре над землей. Мои руки ноют, а из-за голода и жажды, я ощущаю, как в суставах усиливается боль. Я уже давно потерял надежду на спасение, но я всеми силами хочу бежать отсюда. Не важно куда, а важно, чтобы подальше. Я хочу покинуть эту бездну и хочу быть дома.

Дом. Такое короткое слово, а ощущение такое, словно в этом слове больше смысла, чем в любом другом. Однако, теперь дома никто не узнает где я. Никто не узнает жив я или нет. Все будут думать, что я пропал и будут искать, но в этом зеленом аду можно найти только смерть, горечь и разочарование. Каждое мгновение в этом аду, может стать последним, а если «повезет», то можно будет попасть в засаду и вас приведут сюда, в военную тюрьму Северного Вьетнама. Поверьте, это мне ещё повезло. Мне повезло, что я летел достаточно высоко, чтобы катапультироваться. Однако, мне не повезло, что мой парашют застрял на дереве и я слишком долго с ним возился. Так меня и нашли на ветках беспомощного, как котенка. Затем привели сюда, заперли и заставили висеть.

Знакомый звук… Это блюёт новичок. Он недавно тут, так что не удивительно. Всех нас тошнит от голода и этого места. Рано или поздно ты к этому привыкаешь, а вскоре и вовсе отпускает. Это нормально, все-таки не каждый же день голодать заставляют в такой дыре. Ко скорому времени он привыкнет, что здесь нет еды, а если его и накормят, то либо затем, чтобы на допросе мог легче отвечать между пытками, либо затем, чтобы он не сдох раньше времени.

Крик. Знакомый и до жути неприятный голос. Я его раньше слышал, но где? Это было не так давно, словно было несколько дней назад, но я не могу вспомнить когда именно это было. В камеру входит солдат вьетнамской наружности в грязной оливково-зеленой форме. На поясе у него фляга да карманы, один из которых звенел с каждым шагом от ключей. Чуть выше пояса, где был нагрудной карман, можно увидеть кровавые пятна. На груди порванная надпись “U.S. ARMY”. Видно, что он носит форму с какой-то гордостью, словно это был некий трофей. Некий показатель жестокости, который угнетает ещё сильнее.

Пару шагов по камере, недолгий пересчет заключенных. Он повернулся ко мне и вдруг его за сапог взял новичок - он просил воды. Какие-то вьетнамские выкрики на моего сокамерника, затем удар в живот. У меня видно дежа вю, словно я это где-то видел, но где?

Солдат снова повернулся ко мне. Он стоит ко мне лицом и с ухмылкой смотрит на моё измученное тело, словно довольствуясь результатом многолетней работы. Я до сих пор в кандалах, но после коротких слов, он достаёт ключи и начинает снимать с меня оковы. Я упал и взвыл от дикой боли в суставах. Он протягивает мне флягу с водой, которую я выхватываю и начинаю жадно пить. Вы не представляете, как же приятен вкус обычной воды в глубинах этой бездны. Это как найти крупный алмаз, который бы дал достаточно денег, чтобы всю жизнь прожить безбедно и не в чем себе не отказывать.

Однако удовольствие было не долгим. У меня отобрали флягу, схватили за руки и начали вести на допрос. Я уже не в первый раз там, но почему-то боюсь, словно в первый. Меня пробивает холодный пот, а в мыслях только одно: «Бежать, прятаться, уйти с этого проклятого места» - но я не могу, я слишком слаб. Меня толкают вперед в комнату, затем запирают дверь. Мои ноги меня не слушаются, ноют, но с усилиями меня держат на месте. Усадив в кресло, на меня направили лампу. Она чертовски яркая, словно солнце, не то что в коридорах. Я уже давно не видел яркого света, да и глаза привыкли к сумеречному освещению. Мои глаза словно горят, но я быстро привыкаю.

Затем начинается какой-то долгий монолог. Настолько долгий, что мне казалось, что я изжарюсь от лампы, что светит мне в лицо. Мои силы почти на исходе, а голова не переваривает всю информацию, однако нужно слушать, чтобы не схлопотать сапогом по брюху.

Монолог закончился, я уже обрадовался, но затем кого-то призвали. Он вытащил мою левую руку и завернул рукав моей рубашки, что я уже насквозь пропахло моей кровью и потом. Затем, кто-то притащил мачете. Внезапно моё чувство паники обострилось, я понял, что сейчас будет нечто ужасное. Я стал брыкаться, но меня держали. Адреналин бил в голову, мои мысли были только о том, что это неправильно. Я боролся, а на моих глазах поступили слезы досады, горечи и мольбы, чтобы этот кошмар кончился. Затем мой мучитель занес мачете над головой и это смотрелось как казнь. Я пытался высвободится, но вот уже мачете падает вниз, чтобы отрубить мне мою руку. Моя рука дергается, а затем темнота.

Крик. Знакомый и до жути хриплый голос. Я его слышал и раньше, я с ним живу. Это мой голос. Я сел на угол деревянной кровати. Моей руки нет уже больше года, но она до сих пор болит. Я провожу по месту правой рукой, глажу, словно успокаивая ребенка, что проснулся в три часа ночи. Война закончилась давно. Меня наградили, как героя Вьетнамской войны.

Я уже думал, что все закончилось, но что-то было не так. Ко мне не было никакого уважения, только порицание и недоверчивые взгляды со стороны других, словно террором занимался лично я. Словно я лично потрошил всех тех людей, что сейчас гниют в том зеленом аду.

Я вышел из войны живым, но вернулся на гражданку мертвецом. Я беру из-под подушки свой старенький кольт. В очередной раз кручу барабан и молю Бога, чтобы мне хоть на этот раз выпал шанс умереть.