Дневник четырёх поколений. Глава 7
ДНЕВНИК НАЙДЕН!
Светлана взяла дневник, поблагодарила мать и села за стол, готовясь читать. Но Лина позвала семью ужинать, и Светлане пришлось оставить дневник, с сожалением на него посмотрев.
Поужинала Светлана молча, всё так же лихорадочно рассуждая, можно ли отдать дневник Максиму. С одной стороны, этого мальчика обязательно надо поддержать, чтобы не сломила его горе-маманя. Да и потом, из её, Светланиной, родни бежать никто никуда и не подумает, а Максим, может быть, продолжит записи. Но, с другой стороны, начинал дневник её дед, умерший ещё в 1991 году! И имеет ли она право лишать такой памяти не только свою семью, но и всю родню?
Вернувшись, Светлана села за стол и начала читать.
«30 июня 1936 года.
Сегодня мама мне подарила эту большую и толстую тетрадь. Я решил вести в ней дневник.
Вчера меня привезли из Уральска, где меня сняли с поезда, на котором я хотел доехать до западной границы СССР. После этого я думал перейти границу и пешком уйти в Испанию, чтобы воевать там на стороне республиканцев.
Мама показала мне карту и объяснила, сколько километров от западной границы СССР до Испании. Оказалось, что пока я пешком туда дойду, республиканцы уже победят. Жаль!»
Как же Светлана хорошо понимала, к чему относится это «жаль»! Острое желание участвовать во всём самому, вносить свой вклад в историю было знакомо ей не понаслышке.
«21 сентября 1936 года.
В классе многие хотят уехать в Испанию и помогать республиканцам. Кто не хочет — на тех смотрят, как на чудаков».
Прочитав эту запись, Светлана тяжело вздохнула. В её время чудаками слыли как раз те, кто проявлял какую-то тягу к возвышенному. Почему? Что случилось со страной?
Светлана читала внимательно, и казалось ей, что перед её глазами проходит вся история страны — героическая и светлая. И в каждой строчке, написанной дедом, чудился ей горький до невозможности упрёк нынешнему поколению. Упрёк в том, что не уберегли строй, позволили разрушить его проходимцам, проползшим к власти.
«17 февраля 1937 года.
Кирилл Юрьевич ненавидит всех своих учеников. Не просто строго относится, как Пелагея Ивановна — у той свои педагогические принципы — а именно ненавидит!
Его характер — загадка для всех нас. Если он просто ненавидит детей, не любит шум, то почему он вообще выбрал профессию учителя? Бабушка говорит, что люди со временем сильно меняются, а он уже стар, скоро 60 исполнится».
Когда Светлана прочитала это место впервые, она спросила своего деда, что преподавал этот самый Кирилл Юрьевич. Дед рассказал ей не только, что преподавал он математику, но и то, что Кирилл Юрьевич был до революции учителем гимназии, и имел дело с дворянскими детьми, а «чёрную кость» ненавидел ещё тогда.
«А сколько таких Кириллов Юрьевичей проникали в государственные учреждения и вредили Советской власти, социалистическому строю, — горько подумала Светлана, прочитав теперь это место. — С их понятиями, которые они стремились всем навязывать».
17 декабря 1937 года.
Отец рассказал, что он задержал вора, укравшего с фабрики 2 килограмма сахара. Я спросил, если есть такие рабочие, как он, то для чего нужна милиция? Он в ответ дал мне статью из «Правды». Мама сказала, что мне рано читать такие статьи, а папа ответил, что если я уже интересуюсь такими вещами — значит, уже пора.
В статье говориться, что люди в будущем сами будут поддерживать порядок, и милиция будет не нужна. Но сейчас пока много и воров, и вредителей. Чтобы всё это расследовать, нужна профессиональная милиция«.
«Да, - подумала Светлана, прочитав эту запись, — а потом случилось так, что преступность проникла и в правоохранительные органы. Тогда они, вместо того, чтобы охранять общество от бандитов, сами стали разрушителями номер один. Полная аналогия с гландами».
Светлана вспомнила, как у Лины воспалились гланды и как их ей вырезали. «Вот так, - продолжила свою мысль Светлана, — но, с другой стороны, контроль „снизу“, со стороны народных масс, должен был усиливаться, а он ослабевал. Вот и результат».
«17 июня 1938 года.
Войны повсюду, и повсюду наши терпят поражение. В Испании республиканцы оставляют город за городом, Абиссиния захвачена Италией, японцы хозяйничают в Китае. Если наши оставят и Теруэль — всё пропало. Вряд ли они там удержатся, с таким вооружением. Я, конечно, понимаю, что говорить вслух об этом может кто угодно, но не я. Если так буду говорить я, всего два года назад делавший попытку убежать в Испанию — ребята совсем придут в отчаяние».
«Да, - подумала Светлана, — для того поколения „нашими“ были все пролетарии, независимо от гражданства. Может быть, в утрате этого чувств — ещё одна причина того перерождения народа, которое обернулось такой страшной бедой для страны?»
Последняя запись Павла Силантьевича была датирована 27 мая 39 года. В ней он объяснял, почему бросает писать дневник: «Я не могу больше вести дневник. Нашим в Испании никакого просвета не видно. Была ещё надежда на Астурию, но теперь пропала и она. Неужели мы и дальше будем терпеть одни поражения? Нет, надо сделать всё для того, чтобы люди поняли, что вражьи победы — временны. Вот только жаль, что у меня мало возможностей для этого».
Как хорошо Светлана понимала отчаяние своего деда, и его уверенность в том, что вражьи победы — временны, и сожаление о том, что он не может ничего изменить!
Светлана уснула прямо в кресле, откинувшись на спинку. Она совсем забыла, что завтра — её очередь дежурить. Сотовый с будильником, заведённым на такие дни на более раннее время, чем обычно, был далеко, и Светлана проспала.
Муж разбудил Светлану, и она, лихорадочно соображая, что приготовит на завтрак, пошла на кухню. Хорошо, что вчера она купила творог, из которого хотела приготовить сырники. Если заправить сметаной, получится неплохой и завтрак, и обед.
Вернувшись с работы, Светлана взялась за готовку. Нарезая салат, жаря картошку и сырники из новокупленного творога, она раздумывала о Максиме, о том, как ему помочь.
Кончилась вахта Светланы к 11 часам. Устала она так, что не могла не только читать, но и думать. И не только от работы она устала — от работы она как раз любила отдохнуть с книгой или газетой. Она устала от мыслей и чувств, которые грызли её, не давая покоя, весь день.
На следующий день, придя с работы, Светлана сразу села за дневник. Теперь она читала записи дяди Мирослава, сделанные в 1967-1971 годах.
17 июня 1967 года
Сегодня мне дали дневник моего отца. Он говорит, что тоже убегал из дома, и тоже на войну. Когда ему было 14, в Испании началась гражданская война между республиканцами и фашистами.
Мама хотела отругать меня, но папа ей строго это запретил. Он сказал, что хорошо меня понимает, потому что сам в 36 убегал в Испанию. Ещё он сказал, что главное в современных войнах — умение обращаться с оружием.
«Вот так, - подумала Светлана, — это в 36 году расстояние могло быть страшилкой, а в 67 — уже нет. Зато в 36 году техника хоть и играла решающую роль, мышление ещё техническим не было».
20 июня 1967 года
Прочитал папин дневник, который теперь стал моим. Обратил внимание, что там, в дневнике — ни слова о том, кем он хочет работать. И это до 10 класса! У нас, в 5 классе все об этом говорили — кто где хочет работать. Спросил папу, почему это так. Папа ответил: «Когда я учился, считалось, что школьник вообще не должен думать, где ему работать. Куда комсомол посылал — там и работали. А выбор по своему желанию считался роскошью. Но ты не думай, что мы страдали от этого. С безработицей-то было покончено только в 31 году». Я, правда, не понял, при чём тут безработица, если речь идёт о том, что на любимой работе человек работает лучше?
Когда Светлане в первый раз дали этот дневник — она этот эпизод тоже не совсем поняла. Зато теперь она поняла его очень хорошо. В самом деле, наличие в обществе безработицы заставляет людей искать работу не по интересам и склонностям, а по конъюнктуре на рынке труда.
23 июня 68 года.
Вчера Лиля вернулась с выпускного бала. Говорит, что хочет поступить на юрфак и учиться на судью, а мама с папой её отговаривают. Говорят, что пока она станет судьёй — преступники кончатся, и судить ей будет некого.
Я согласен с родителями. Мы будем жить при коммунизме, когда преступников уже не будет. Зачем тогда нужны будут судьи?«
Теперь Светлана, конечно, понимала ошибочность рассуждений и дяди, и бабушки с дедушкой. Предположим, преступность может когда-нибудь исчезнуть. Но ведь гражданские процессы будут всегда! Будут, потому что они пришли на смену всяким там дуэлям и прочим атрибутам права силы, как достояние цивилизации!
Тогда Лиля оставила своё намерение стать судьёй и пошла работать на кондитерскую фабрику. Там она, как могла, противодействовала ворам, и в том числе — той воровке, которая стала потом матерью собственника фирмы, на которую работала Светлана. Часто теперь Лилия Павловна повторяла: «У вас с ним противостояние началось, когда ни тебя, ни его ещё не было».
8 декабря 1969 года.
«Сегодня мне поручили проводить политинформацию. Сунули в руки газету со статьями, помеченными галочками. В одной из них было про войну во Вьетнаме, в другой — про забастовку докеров в Англии, в третьей — про открытие нового завода.
Я очень люблю проводить политинформации. Читая ту или иную статью, я, в отличие от Сашки и Оксаны, всегда комментирую их. Мне это интересно.
Любил бы я это и больше, если бы не вот это гадкое, тупое равнодушие класса. Кто-то перешёптывается, кто-то рассматривает коллекции, кто-то смотрит в окно. Лишь 2-3 человека внимательно слушают. Что делать с этим — не знаю».
Светлана тяжело вздохнула. Да, вечную тему поднял её дядя, что и говорить! Интерес к политике в народе действительно непостоянен. От чего же он зависит?
Но вот то, что интерес к политике и нравственное состояние общества взаимосвязаны — для Светланы несомненно. Она вспомнила, как доказывала Дарье, что у большинства людей ценностная ориентация зависит от обстоятельств. «Как же сделать так, чтобы у большинства людей ценностные ориентации были такими же, как у нас во время забастовки, как у выборжан в 1999 году, как у современных донбассцев, как у советских людей в 30-е-40-е годы?» — мучительно раздумывала Светлана.
28 октября 1971 года
Сегодня нас повели на экскурсию, на ламповый завод. Он находится совсем недалеко от нашего дома, даже дорогу переходить не надо.
В это время на заводе была делегация от Фонда мира. Собирали деньги на помощь вьетнамцам. Люди давали — кто 20 копеек, кто 30.
Я вспомнил, что в моей копилке — 105 рублей. Вот уже 5 лет я откладываю деньги, чтобы купить велосипед, как у Игоря. Как все завидуют Игорю, когда он ездит на своём велосипеде! Он, можно сказать, один такой на весь микрорайон.
Но теперь мне стало мучительно стыдно оттого, что я хочу иметь дорогую вещь, только ради потехи для самолюбия, когда вьетнамцы сражаются с нашим общим врагом и страдают от нехватки всего необходимого. Вспомнил, как мама сказала: «Иметь необходимое не стыдно, стыдно иметь излишнее, когда другие не имеют необходимого». Я убежал с экскурсии домой, открыл копилку, вытащил из неё деньги. Когда я вернулся, делегация, к счастью, была ещё там. Я отдал ей деньги".
29 октября 1971 года
Сегодня я рассказал Кире, зачем убегал вчера с экскурсии. Она спросила, знают ли об этом мои родители. Я ответил правду. Она с гневом начала мне выговаривать:
— Ты — вор и обманщик! Родители давали эти деньги тебе, чтобы ты их на себя тратил, а ты их отдал!
После школы я отправился, как обычно, к Ахмету, чтобы помочь ему с математикой. Когда я пришёл домой, папа сказал:
— Я не советую тебе дружить с Кирой. Она после школы пришла сюда и рассказала про деньги. А ты оказался молодцом!«
Прочитав эту запись, Светлана очень ярко представила себе эту Киру. В представлении Светланы Кира была очень похожа на Дарью — с такой же гнилой душой, с моралью, зацикленной на семье, со вздохами: «Я всё в дом, в семью приношу!»
Нет, не должна мораль зацикливаться на семье. От этого она загнивает, как непроточная вода.
Светлана опять уснула в кресле. На этот раз ненадолго. Разбудил её котёнок, прыгнув ей на плечо, сорвавшись и выпустив коготки. Обработав царапины, Светлана легла на свою кушетку и заснула.
Весь день Светлана вспоминала, что писала в дневнике она. Пыталась вспомнить, куда положила пачку старых фотографий, попавшую в её руки, когда она искала дневник. Светлане казалось, что она должна посмотреть, как выглядела в те годы.
Едва придя с работы, Светлана спросила у матери про фотографии. Лилия Павловна кивнула, подошла к шкафу, вытащила из него объёмистую папку, и подала дочери, едва успевшей переодеться.
Светлана стала перебирать фотографии. Вот она — раскачивается на качелях в парке. Вот — что-то лепит из пластилина. Вот — рассказывает стихотворение в кругу друзей. Вот — сидит и что-то шьёт. Вот — на коленях у матери, обхватив рукой её шею... А вот и то, что нужно!
На фотографии — она сразу после побега. Сосредоточенное лицо, открытый взгляд... Папа сфотографировал Светлану, когда её только привезли. Как он потом объяснил, лицо Светланы выражало такую непреклонную волю, было так красиво, что он не удержался и сфотографировал её.
Положив фотографии обратно. Светлана опять села за дневник. Теперь она читала свои записи 30-летней давности.
12 августа 1984 года.
Сегодня дядя Мирослав подарил мне свой неоконченный дневник и сказал «дописывай!». К нему дневник перешёл от деда, когда он, будучи одиннадцатилетним мальчиком, хотел убежать в Палестину и там воевать. Ну а мне он подарил этот дневник после своей попытки убежать в Никарагуа.
14 августа 1984 года.
За прямоту в высказываниях меня прозвали Линейкой ещё в первом классе. У девочек из нашего класса, кроме меня, прозвища имеют Маша-Фантазёрка, Гульмира-Мышка (потому что тихая и старается быть незаметной), и Ася — Дебил-Дебилка (потому что на всех так говорит). У мальчишек прозвищ только два — Вася-Снежок (потому что беловолосый и любит играть в снежки) и Мынсултан-Двойкоед.
16 марта 1985 года
Все девочки в классе, кроме меня, Маши, Айсимы и Поли, мечтают стать артистками. Даже Варька Борзова, углядевшая в себе отдалённое сходство с Валентиной Антоновой и на этом основании решившая, что её возьмут на студию и без учёбы.
Я нашла в газете «Советская культура» интервью с Валентиной Антоновой. Она, в частности, вспоминала, как училась в институте, какая трудная там была учёба. Сегодня я дала его Варьке. Может быть, хоть так удастся ей внушить, что учиться надо лучше?"
У Светланы эта запись вызвала ассоциации с сегодняшним днём. Как известно, сейчас очень популярна профессия юриста. Понятно, почему. Многие из судей, следователей, прокуроров берут взятки, выгораживают преступников. Да, конечно, есть такие романтики, которые стремятся туда, чтобы по-настоящему бороться против преступности, но их мало, и их быстро выживают. В 1985 году была популярна профессия актёра. По разным мотивам — кого-то привлекала возможность служения искусству, кто-то хотел, чтобы все на него смотрели и восхищались, кого-то соблазнял большой заработок. Но ведь не коррупционные же доходы привлекали тогда!
С другой стороны, не было при таком спросе на театральное образование перепроизводства актёров! Потому что не было рынка труда. Государство определяло, сколько понадобится актёров для того или иного театра, для той или иной киностудии, и соответственно, сколько мест нужно в театральных вузах. А теперь — можно поступить в частный вуз, были бы деньги. Частники штампуют юристов, экономистов, а они потом оказываются никому не нужны.
«25 июля 86 года.
Я влюбилась в Васю Левшина. Красавцем его не назовёшь, внешность у него обыкновенная. Но рассказывает он так, что заслушаешься, и помогает всем, кто обратится. Но знать об этом никто не должен. У нас компания, в этой компании — друзья, подруги. Нельзя, чтобы для кого-то из нас кто-то из нас был ближе остальных.
«Вот так, - подумала Светлана, — дед у меня впервые влюбился в 20 лет, дядя — в 18, а я — в 14». И вспомнила, как Лина в первом классе писала любовные записки однокласснику Ване, и как этот самый Ваня позже звонил Лине и признавался в любви. Светлана тогда восприняла это с юмором, попыталась превратить в игру. Зато мать Вани подняла скандал на всю школу. Позже Светлана узнала, что Ванина мать в юности была страшной развратницей.
«А может быть, это потому у меня любовь ассоциируется с чем-то хорошим, жизнеутверждающим, а у неё — с развратом, что у нас личный опыт разный?» — подумала Светлана. И продолжала читать, неосознанно желая найти подтверждение этой мысли.
Но о любви больше не было написано ни слова. Зато чем дальше шло дело, тем больше было написано о политике. Все надежды и разочарования перестройки отражались здесь, в этих строчках, написанных аккуратным разборчивым почерком.
18 августа 1987 года
«Сегодня открыли новый кооперативный магазин, недалеко от нашей школы. Говорят, очередей там не будет. Вот хорошо!» И тут же, на следующий день: «Пошла в кооперативный магазин, а там только за вход 50 копеек берут. Конечно, очередей там не будет. Только вот кто может платить такие деньги? И откуда у них дефицитные товары? Значит, не для всех они дефицитные?»
Светлана тогда действительно ещё не понимала, какие страшные силы затеяли перестройку, и для каких страшных целей. Понимание этого пришло к ней позже. Но думала она об этом и тогда.
6 сентября 88 года.
Сегодня Мынсултан явился в школу в импортном пальто. Многие ему завидуют — смотреть противно. И знают ведь, что он у фарцовщиков деньги вымогает.
Неужели такие, как Мынсултан, могут взять верх? Надо же против таких бороться! Надо, но как?«
28 января 89 года
Сегодня мы поспорили в нашем кружке. Я сказала, что ДКИ — единственные, кто способен вывести страну из тупика и навести в ней порядок. Вася и Айсима говорят, что это — ретрограды, сталинисты, что они тянут страну назад. Я ответила: «Да, назад. В то время, когда такие, как Мынсултан, не наращивали своё количество, а уменьшали». Меня поддержали Поля, Толен, Аксауле и Максат. Толен сказал: «Когда человек сбился с дороги — надо вернуться назад, чтобы найти верный путь. Вот так и страна».
18 апреля 1989 года.
Сегодня мы с Машей-Фантазёркой занимались обществоведением. Я объясняла некоторые трудные моменты. Она говорит:
— Вот здесь написано: принцип коммунизма — от каждого по способностям, каждому — по потребностям. Я этого не понимаю. Вот кто с нами учится — Варька, например, или Мынсултан, или Гульмира. Какие у них могут быть способности? А вот потребности — да, потребности у них будут большие. А вот здесь написано, что при коммунизме у человека труд будет потребностью № 1. Я и представить не могу, чтобы у Регины или у Баймахана была такая потребность.
Я предложила ей написать, у кого она может представить такую потребность, а у кого нет. Пока она писала, я думала, что ей ответить.
Кончив, она протянула листок мне. Я его не взяла, сказала ей: «А теперь возьми оба столбца, прочитай их про себя, и скажи мне, чем отличаются друг от друга эти люди». Она долго не могла сформулировать, даже вычёркивала кого-то из одного столбца и вписывала в другой. Наконец сказала: «Трудолюбием, наверное». Я ответила:
— Трудолюбие — качество не врождённое, его можно приобрести и воспитать. А при коммунизме будут жить не они, а их дети и дети их детей.
— Маша рассмеялась:
— Эх, Латинка, Латинка. Да если Регина, Мынсултан, Варька сами такие, то каких детей они воспитают? Дети у них будут ещё хуже!
Я чувствовала, что Маша не права, но не знала, как ей ответить.
Теперь Светлана, конечно, понимала всю ошибку Маши. Динамику психологических процессов она приняла за статику. Проще говоря, недоучла, что психология у большинства людей непостоянная, что она всё время меняется. Меняется под давлением обстоятельств. А такие, как Варька и Мынсултан? Что, не было у них на стройке таких? Были ведь, и есть — никуда от этого не деться! Но вынуждены ведь они были бастовать! И вынуждены были, под давлением большинства, принять условия, предложенные Светланой.
Это Светлане было понятно. Малопонятно ей было другое — почему так мало людей это понимают? Роде бы все имеют возможность наблюдать, как меняются люди. Пусть и не массово — такое, действительно, бывает редко. Но у одного, двух, трёх человек изменения многие должны замечать!
Но долго об этом раздумывать ей не пришлось. Усталость цепко навалилась на неё, как только она закрыла дневник. Светлана, еле держась на ногах, сделала несколько шагов к своей кровати и упала.
К Светлане бросился проснувшийся муж. Но она, превозмогая усталость и боль, поднялась и твёрдо сказала:
— Ничего страшного. Споткнулась.
— Как?! Обо что?
— О свои тапочки, — Светлана кивнула на свои шлёпанцы, слетевшие с её ног.
Раздевалась Светлана сидя, чего раньше никогда не делала.