Дневник четырёх поколений. Глава 3
КЛЯТВА
Дом Аксауле, частный, с небольшим двориком, остался тем же, что и был 25 лет назад. Выросли и разъехались старшие, и теперь Аксауле жила здесь с родителями, мужем и тремя детьми — 20-ти, 16-ти и 8-ми лет. Синие шторы, такие же, как и 25 лет назад, бросились Светлане в глаза. Вспомнилось, как мать Аксауле, степенная матрона, перехватив взгляд Светланы, сказала: «Пока я живу в этом доме, занавески здесь всегда будут синими».
Точь-в-точь так же, как и 25 лет назад, мать Аксауле вышла навстречу друзьям. И так же, как тогда, она гордым взглядом окинула их, бросив: «проходите, раз пришли» и отошла с величественным видом.
В комнате Аксауле с тех пор почти всё переменилось. Только шторы на окне были ярко-синими да Напротив двери висела закрытая полочка. Шторы были такими же, но явно не теми же — за 25 лет они, несомненно, должны были выцвести. А вот полочка была той же, самодельной, с замочком, но уже не такой же. Она заметно постарела, пооббивалась, на ней красовалось большое непонятного происхождения пятно.
Молча, чтобы не испортить торжественность момента, медленно прошла Аксауле к полочке, открыла её ключом и достала ЕЁ — бутылку. Так же молча Аксауле открыла бутылку, запустила туда пальцы и вынула свёрнутую бумажку.
В бутылке 25 лет хранилась клятва, которую тогда, в 1989 году дали друг другу семь выпускников средней школы.
— Вы, конечно же, помните, — охрипшим от волнения голосом сказала Аксауле, — нашу клятву, которую мы дали тогда. Если никто не будет против, я прочитаю её вам.
Аксауле оглядела товарищей. Она встретила суровые, строгие взгляды прекрасных, чистых, как тогда, глаз. Молчание приобрело выжидательный характер, и Аксауле стала читать:
— «На нашу Родину — Советский Союз — надвигаются тревожные годы. В стране усиливается всякая пакость — спекулянты, фарцовщики, воры. Некому сказать: „Отечество в опасности!“, хотя это, несомненно, так».
Аксауле сделала паузу, оглядела напряжённые лица своих товарищей. Дальше она продолжала на одном дыхании, даже не смотря на бумажку:
— «Клянёмся сделать всё, что в наших силах, чтобы не взяли верх те, кто теперь рвётся в хозяева жизни! И, что бы ни случилось, клянёмся чувствовать себя частицами советского общества, а не отдельными особями. И думать, прежде всего, о том, что мы сможем сделать для страны, а не о том, что страна может сделать для нас».
Пять минут все молчали, раздумывая. В памяти всплывали совсем юные, одухотворённые лица со святящимися глазами. Каждому казалось, что эти глаза, из недавнего прошлого, насквозь просвечивают их жизнь.
Тут за дверью послышался небольшой шумок. Аксауле вздрогнула и насторожилась. «Неужели дети подслушивают», — подумала она. Встала, неслышно подошла к двери, резко её открыла и схватила за руку младшего сына, рванувшегося было убежать. Тот виновато опустил голову. Аксауле ласково спросила:
— Зачем ты слушаешь? Всё равно ведь не понимаешь...
— Нет, я всё понимаю, — ответил мальчик.
— И что именно ты понял? — заинтересованно спросила Аксауле.
— Ну, что когда вы кончили школу, поклялись служить своей стране, — мальчик посмотрел на всех с видом «Что же тут непонятного?»
Аксауле вздохнула. Её сын, оказывается, умнее, чем она предполагала! Чем можно объяснить тот факт, что родители часто недооценивают своих детей? И не из тех ведь она мамаш, которые желают, чтобы их дети никогда не вырастали!
Аксауле вспомнила разговор со Светланой. Та рассказала, что ходят слухи, будто разрабатывают препараты, от которых дети перестают расти. Аксауле возмутилась, а Светлана ей сказала: «А что ты хочешь, в буржуазном мире многие относятся к детям как к собственности. И для многих там ребёнок — живая игрушка. Вот и не хотят, чтобы дети вырастали».
— Да, придёт время — и ты будешь давать такие клятвы, — задумчиво сказала Аксауле.
Мальчик убежал. Вернувшись за стол, Аксауле подумала вслух:
— А ведь теперь нам надо думать не о том, что мы можем сделать для страны, а о том, что могут сделать для неё наши дети.
Все переглянулись. Да, Аксауле права! Дети почти у всех — или уже взрослые, или подростки, в том возрасте, когда как раз надо прививать ценностную ориентацию. Смогли ли они, собравшиеся здесь, передать своим детям свои ценности, воспитать их так, чтобы дети были по-настоящему идейными?
Да, она, Светлана, могла сказать об этом с гордостью. Хоть ей и не удалось передать дневник никому из детей, и она свыклась с мыслью, что последние его страницы останутся чистыми. Что поделаешь, если сейчас техника окружает человека буквально на каждом шагу, и мышление его буквально пропитано техническими образами?
Но и 21-летний Станислав, и 16-летняя Лина шли по правильному пути. Станислав работал на той же стройке, где мать, принимал активное участие в недавней забастовке. Хотел, правда, работать на заводе или фабрике, но место там пока найдёшь... Вместе с матерью он организовал кружок политпросвещения. А Лина, школьница, ведёт исторический кружок и так ловко умудряется в нём пропагандировать коммунистические идеи! Мечтает стать историком.
А остальные? У Гульсимы один сын, которому 11 лет. Говорить, какая у него будет ценностная ориентация, пока рано. Гульсима, конечно, делает всё, чтобы её мальчик вырос настоящим гражданином, а не обывателем, но не перевесит ли её усилия влияние окружения? У Васи — сын и дочь. Сыну — 16, дочери — 9. Сын уже со сформировавшимися взглядами, уже помогает отцу их распространять. У Толена — две дочери, им 16 и 12 лет. Взгляды их ещё не сложились. Толен делает всё, чтобы они выросли по-настоящему идейными, пытается зажечь в них живой огонёк, но ему противодействует жена — воинствующая обывательница, зацикленная на безопасности. О Максате такого сказать нельзя, с женой ему повезло, как мало кому. Старший его сын — вернее, пасынок — прекрасный человек, помогает отцу в партийной работе, ждёт случая, чтобы проявить себя как коммунист и вступить в партию. Среднему сыну — 15 лет, он уже с устоявшимся взглядами. Младшей — 10 лет. У Поли — 18-летняя дочь и 14-тилетний сын. Дочь — студентка биофака, организовала комсомольскую группу из 11 человек («На весь институт!» — горько заметила она матери). А сын... Светлана, получив от Поли письмо с рассуждениями её сына, удивилась тому, что он в 13 лет так здраво рассуждает, на что получила ответ: «Это не предел. Мы с тобой, помнится, и помоложе рассуждали».
А вот кому не повезло со старшим ребёнком, так это Аксауле. Дочь у неё выросла пустой обывательницей — одни тряпки в голове. Мечты её не простираются дальше трёхэтажного коттеджа и трёх машин с пятью гаражами. Регулярно упрекала она и мать, и отца в том, что они бедно живут.
Как знать, может быть, и поэтому, пригласила Аксауле их сюда? В последней надежде, что хоть это зажжёт в её непутёвой дочери тот живой огонёк, который в ней, Аксауле, горит, не угасая? Но той не было дома.
Аксауле было очень стыдно, что она вырастила такую дочь. Конечно, здесь легко сослаться на социальную среду, на школу, на одноклассников. Но вот ведь у детей Светланы, Васи, Гульсимы, Толена, Поли, Максата, социальная среда такая же, а вот — не стали обывателями, да ещё воинствующими! Стало быть, это она, Аксауле, где-то недоработала?
Возвращаясь, Светлана решила сделать крюк и посмотреть на ресторан, в котором отмечалась встреча. Короткий июньский вечер уже уступал место ночи. Едва заметный, тихий и ласковый ветерок нёс прохладу, настолько нежную, что она едва ощущалась.
Возле ресторана кучно стояли непонятно каким чудом сохранившиеся толстые тополя. На столбах уже зажглись лампы, и пыль, поднимаемая мчащимися машинами, нежно светилась в тусклых лучах фонарей.
Внезапно кто-то остановил машину. «Светлана Михайловна, садитесь, нам по пути», — узнала она голос коллеги, Асхата Таирова. Светлана села на заднее сиденье, и в ноздри ей ударил запах каких-то духов. Осмотревшись, она увидела рядом с собой девушку, на вид лет 18. Рядом с водителем сидела другая девушка, явно ровесница той. Когда машина тронулась, она сказала:
— А ещё, папа, на ней были туфельки «Бэби», такие, — она употребила сленговое слово. — Только представила я, как они будут смотреться на мне, мм... — она мечтательно прикрыла глаза.
— Учись хорошо — будешь зарабатывать и купишь себе, — нравоучительно сказал Таиров.
Светлана горько усмехнулась. «Учись хорошо»... Да в наше время что, денежный успех от того зависит, насколько хорошо учился человек? Те её бывшие одноклассники, которые теперь живут на широкую ногу — в школе были двойкотроечниками.
У Светланы на языке уже вертелись возражения, но тут, как и всегда в такие минуты, на память пришли слова Поли «Ну и чего ты этим добьёшься?» В самом деле, если Светлана скажет, что заработать много невозможно, много можно только украсть — склонность измерять жизненный успех количеством фирменных туфель у девушки не отпадёт, а вот желание работать — может отпасть. Но и промолчать Светлана не могла.
— Ой, про эту «Бэпи» анекдот есть, хороший, — сказала Светлана, на ходу придумывая. — Идёт обыватель, несёт в руках ботинки. К нему подходит друг и говорит: «Что это ты несёшь?» «Да вот, ботинки купил, фирмы «Бэпи». «Кому?» «Себе». «Так они малы тебе». «А это была единственная доступная по цене обувь фирмы «Бэпи». «И что же, зачем ты купил их?» «Ну, надо же показать, что я могу себе позволить обувь от фирмы «Бэпи».
Все засмеялись, и соседка Светланы сказала:
— А у меня вот и времени нет думать об этом. Вот отучусь — тогда, пожалуйста. А сейчас — в институт надо поступать.
— И что, в какой институт вы хотите поступать? — заинтересованно спросила Светлана.
— Вот об этом я и думаю всё время. Но откуда я знаю, что через пять лет будет хорошо оплачиваться? Вот дядя у меня — на юриста выучился, а что толку? Дороги ремонтирует! Юристов сейчас — очень много, а пятнадцать лет назад, когда он в институт поступал — их было мало, и получали они хорошо.
— Да, история поучительная, — ответила Светлана. «Надо будет Васе об этом рассказать, — подумала она. — Хорошая у него миниатюра из этого получится». — Но вот в Советском Союзе профессия актёра была исключительно а популярна. И, тем не менее, перепроизводства актёров не было. Почему?
— Это понятно, почему, — ответил Таиров. — В Советском Союзе не было рынка труда, и государство определяло, сколько актёров будет нужно для того или иного театра, для той или иной телестудии. И частных вузов тоже не было. А теперь?
— Хватит! — воскликнула соседка Светланы. — В мозгах навязло это уже!
— Что «это»? — спросила Светлана.
— Да всё! Я с бабушкой и дедушкой живу, так они всё время говорят, как теперь плохо, да как раньше было хорошо. А я знать хочу, что делать, чтобы вернуть это «хорошо»!
— Прежде всего — прекратить измерять жизненный успех всякими побрякушками, — ответила Светлана просто. Тот, кому глаза застят всякие модные одёжки, никогда не сможет бороться за переустройство общества. А потом... потом приходите к нам. В наш обком. Будете у нас многому учиться!
Таиров остановил машину. Коротко бросив: «Дана, это твой дом?», он завернул во двор. Дана вышла, тепло улыбнувшись Светлане.
— Вот, дочкину одноклассницу подвёз, теперь уже бывшую, — пояснил Таиров, обращаясь к Светлане, — с выпускного.
— А мы двадцатипятилетие нашего выпускного отмечали, — ответила Светлана, сделав вид, будто она во власти воспоминаний.
На самом деле она думала о другом. Таиров — далеко не пустой человек. Он активно интересуется политикой, симпатизирует левым, на выборах голосовал за КНПК. Более того, во время забастовки он проявил себя самым достойным образом, первым поддержал предложение Светланы и сделал всё, чтобы его поддержали другие. Так почему же он теперь воспитывает в дочери такое махровое мещанство? Почему внушает ей, что учиться надо хорошо, чтобы иметь возможность покупать дорогую одежду и обувь?
А Дана? Тоже и у неё мусора в голове много. Но ведь пробивается через мусор искреннее желание знать, как устроить лучше жизнь вокруг себя.
Уже поднимаясь по лестнице, Светлана вспомнила слова Аксауле: «теперь нам надо думать не о том, что мы можем сделать для страны, а о том, что могут сделать для неё наши дети». Теперь Светлана воспринимала их немного по-другому. «Да, Аксауле, да! — думала Светлана, поворачивая ключ. — Только не одни лишь наши».