Червонец
Эта дверь, словно врата в рай, ведь сам её вид и открытие будоражит всё тело в предвкушении: тяжелая, в два с половиной метра высотой, изящно, вычурно украшенная узорно-вырезанным металлом, да с тяжелым еле слышным, тягучим скрипом при открытии - после показывается совершенно новый мир, где первыми встречают тебя солнечные подмигивания, а затем уже миллионное разнообразие оттенков и цветов: сверху белизна, местами покрашенная желтым, ниже и вокруг синее полотно, еще ниже начинаются зеленые длинные пятна, сквозь которые пробиваются местами и синий, и бежевый, и известняковый, и коричневый, и подобные мазки, а уже только потом вырисовываются отчетливо дальше по линии взора забор, газон, дорога и снова газон, забор, деревья, бледные дома, голубое небо, желто-белые облака. Переступить линии врат и обернуться: случайно образованный годовыми постройками коридор из кирпичной стены с правой стороны, из красивейшей, но поросшей мхом брусчатки снизу, из живой хмельной стены слева, да из серого шифера сверху - уже непонятно, где начинается дом, а где двор: надо сказать "спасибо" навесам, идущим из гаража и соединенным с домом. Хватит излишней навязчивой красоты! Этого достаточно, чтобы двигаться дальше. Резко хлопнуть величественные врата в детально выделанную обитель и двигаться в дали простейшей красоты…
Испытывать притяжение головушкой.
Тянуться ручками к небесам.
Придумывать государства приоблачные.
Ловятся бархаты бабочек… глазами…
…но не руками -…
…- мелочь из того большинства дел этого малого места.
Наблюдать за всеми красотами родного села - это всё, что нужно для разгона от «пригвождения к полу» до «полетов в облаках». И вот легонький шепот листвы несёт собой: «Лети, друг мой, лети». Особенно нежно шепчут это березки, напоминающие тончайших и самых женственных созданий с белой мягкой кожей… И вот взмах головы, как ястреб, пролетающий высоко вверху, оказывается немного ниже. Направляемся, падаем, облетаем всё. Первая линия домов, самых высоких, самых красивых, самых ухоженных, самых тихих, но неудивительно самых потаенных; каждый двор может быть удостоен отдельной награды за деревья, прикрывающие стыдливо-красные дома, за тропы цветов, светящиеся красотой для своих хозяев, гостей и питомцев, за детально продуманные тропинки из камня, брусчатки, песка, за резвящихся чистых и заливных живых цветков-детишек, за особенно необычные заборы, которые словно отражения сущностей хозяев: вот синие листы металла, между которыми стоят каменные столбы – хозяин прагматик, а вот зеленый забор с резными узорами из металла сверху и обрамленными вокруг железными толстыми прутьями – хозяин эстет, а вот и обычный деревянный, но аккуратно вышлифованный и покрашенный – хозяин честен. Всё это поражает своей колоссальной долей вложений людского пота, времени и фантазии. А что же позади этих домов, вне села? Огороды, степи серой, жухлой травы, затем белеет коваль, да и наконец пшеница. Каждый год земля выращивает свои жухлые локоны в надежде на приятную шевелюру, а её обстригают, но они всё равно снова отрастают, и чернокожая пытается снова и снова вырастить длинные пшеничные волосы, но вновь люди садятся за свои маленькие машинки для стрижки и снова, и снова делают матушку лысой – никогда не оставят её в покое, да длится это из года в год много десятилетий, а ведь земля однажды сдастся и потеряет желание добиваться той вожделенной прически, тогда-то и проснется совесть у людей, а скорее сожаление, но будет довольно поздно. Солнце порой порождает авитаминозы у почвенной кожи земли, а порой и сжигает кожу головы людей, так люди это знают, потому знойное пекло равняется сильнейшему бурану. Приход «звездного, рыжего друга» всегда заталкивает всех жителей по домам, тогда улицы и обретают свободу от людей, а значит, от времени. Абсолютная тишина и абсолютное одиночество. Только ты и ты. А вокруг замершие деревья. Поставь песочные часы на дорогу, а песок прижмется к стенкам и не будет падать с верхнего отсека. Кажется, что время замирает в постоянстве, да возникает мысль, что этот мир и правда покинуло всё человечество. Без людей и чувствуется одна из сторон цивилизации, пусть и деревенской. Есть дома, есть животные, есть деревья. Они существовать могут без людей и с людьми. Конечно, без людей дома разрушатся, а некоторые животные вымрут. Люди и приносят с собой изменение натуральности, изменение материалов, они же и созидают, порой уничтожая что-то другое, но это и есть главное окончательное действие людей – созидать. В маленьком селении это чувствуется наиболее сильно, ибо тут всё движется слишком медленно, оттого и прозрачно.
И вот время остановлено, но, может быть, оно и обладает не конкретным измерением, не настоящим замершим, а слиянием в единый комок будущего, прошлого и мнимого «сейчас»? Проходя дальше середины села, где-то в глубине, где живет больше стариков, в глаза попадается заброшенный дом одного старца, который умер уже достаточно давно. Но он же жив! Вот он, сидит снова на лавочке да смотрит на мир самыми настоящими глазами! Он стар, молод да одновременно разлагается. Один взгляд: и он старец, через мгновенье сидит с ребенком на коленке, еще через секунду оперся о забор бездыханно. Мне понравился старец, ибо с таким я только и поддерживал общение ранее, оттого и кажется более родным. Подойдя к нему, я увидел, что он всё же остался в моём любимом и знакомом образе, да без приветствий заговорил:
«Очень давно, даже когда меня еще не было и не было моего отца на этих землях, стояли на самой западной части нынешнего села три домика. Там еще не было того доброго котлована, что сейчас под временем обернулся в болото. Жили в тех домиках три дядьки: земледел, скотопас и мудрец. В самом северном жил скотопас и держал коров, баранов и лошадей. В среднем доме жил мудрец и не только давал он отличные советы для жизни и ведения дел, но и помогал прекрасно своим соседям каждый день делами. В южном доме жил земледелец, и у него были большие огороды из свеклы, моркови, петрушки, щавеля, картофеля. Работали они так день ото дня, потом набивали повозки и ездили в города продавать урожаи. Ездили много, так уже в домах завелись жены, дети, да стали появляться соседи новые. Погода здесь была отличная: летом жара с теплыми дождями, а зимой снега такие большие, что все посевы пшеницы и картофеля от холода защищались. Ну и в далеких-недалеких землях находились чащи маленькие, где можно было ягодок найти да грибочков. Так и состарились дядьки, а вокруг уже целое селение появилось, да даже церковь успели построить, а хвать за головы – названия селу нету. Ты ведь знаешь, что деревня с церковью является «селом»? А без церкви называется просто «деревня». Нельзя уже называть такое деревней, ведь тут люди верующие, а значит с душой, а значит здесь есть поселившиеся, вот и «село». Ну вот… На чём это я остановился? Ах, да… Ну, пошли все к мудрецу да попросили ему дать название этому месту. Тогда мудрец молча достал колоду карт и позвал двоих соседей-старожил, с которыми и начинал здесь жить, поиграть в карты. Люди стали возмущаться на тот счет, что нужно решать важный вопрос, а им играть вздумалось. Играли в дурака, да три игры подряд мудрец по червонцу выиграл, да каждый раз козырной картой были черви. Тут уже ни у кого вопроса не было – судьба сама дала название деревне. В тот же день мудрец закопал рядом со своим домом три червонца, а ночью и дух испустил. Его похоронили с почестями всей деревней, а в гроб опустили червонец. Никто не понял, но он принес себя в жертву этому месту, ибо оно стало в следующие времена быстро процветать. Пришел царь. Умер царь. Пришли рабочие. Умерли рабочие. И село стало умирать. А ведь теперь никто и не знает, где был похоронен старец… А раньше ведь это болото было настоящей местной достопримечательностью! Сюда люди со всей округи приезжали, чтобы покупаться и отдохнуть. Были времена… Что же нас разрушило?»
С последними словами, старик рассыпается в пепел. Оглянувшись, я увидел трех мужиков и после моей попытки им что-то сказать, они сразу рассыпались в воздухе. Не оставив перед собой не единого вопроса, моё движение окончилось в доме моих дедушки и бабушки на самом западе у того старого пруда, которое кто-то называет «болотом», кто-то по привычке «котлованом». Выйдя на берег можно увидеть небольшой причал из ржавого железа, который давно развалился, а раньше принимал гостей с другого берега. А пруд тот и правда самый прекрасный, который только себе можно представить. И изюминка его не в невидимых берегах с другой стороны, не в лебедях, чьи силуэты вырисовываются вдали, не даже в том маленьком мальце, кидающем камушки в воду. Вся прелесть только в том, что оно родное.
Видий Угрюмов - псевдоним, под которым я печатаюсь в журнале университета.