Бракованные законы
Заморозок после ранней мартовской оттепели ударил внезапно, и всю землю покрыл толстый и ровный слой льда. Даже в середине двора, где обычно выпирали комки мёрзлой, глинистой земли, лёд был ровный, как каток. А ветви всех деревьев обледенели и казались выросшими вверх причудливыми сосульками.
Многие деревья не выдерживали тяжести льда. Они трескались, теряли ветви, ломались сами. Сломалось и дерево, росшее у подъезда Абделя. Пожилой дворник, Николай Степанович, хотел оттащить его к куче веток посередине двора, но не мог сдвинуть с места это деревянно-ледяное месиво.
Абдель подошёл к дворнику, взял дерево с другой стороны. Вместе они потащили его к куче. Дотащив дерево, Абдель с Николаем Степановичем кинули его в кучу. Дворник с благодарностью посмотрел на Абделя и сказал с заметным сожалением:
- Да… Когда-то по 70-80 килограмм таскал, а теперь и это с места сдвинуть не могу, - и он показал дерево.
- Ничего, - ответил Абдель. – Вы хоть подметаете, а я, наверное, в вашем возрасте и того не смогу.
- Да я тоже ведь через «не могу» подметаю, - ответил дворник. – Пенсии-то на жизнь не хватает. Да что! Дотянуть бы до того времени, когда Ира школу кончит.
Абдель знал, на что Николаю Степановичу не хватает пенсии. Его внучка, насмотревшись американских фильмов, стала «девочкой Алиной» и в пятнадцать лет родила ребёнка. А родители её ничем не могут помочь – мать, старшая дочь дворника – с надорванным за годы реформ здоровьем, отец алкоголик. Вот и живут – втроём на пенсию и приработок деда.
- Мне тоже, наверное, надо будет в дворники подаваться, - с горечью сказал Абдель. – С работы меня прогнали.
- Как? За что? – удивился Николай Степанович. – вроде бы пьяным никогда не бываешь.
- За брак. Хлеб у меня не таким как надо вышел. А откуда он таким, как надо будет, если дрожжи мне подсунули ужасные?
Абдель хотел было сказать, что подозревает, что уволили его на самом деле за профсоюзную деятельность, но вовремя прикусил язык. Он знал, что младшая дочь Николая Степановича – активистка оппозиции, и знал, что отец её деятельности не одобряет. Когда Николай Степанович ходит к младшей дочери – всегда осёдлывает любимого конька на тему – как опасно быть в оппозиции, приводит примеры из прессы и из жизни. И не хотелось Абделю подливать своему собеседнику масла в огонь.
- Погоди, Абдель, - сказал Николай Степанович, - а профсоюз что же?
- Птичьи права теперь у профсоюзов, - ответил Абдель, мрачно посмотрев вдаль. – По современному КЗоТу владелец может выгнать работника и без согласия профсоюза.
- И почему это за бракованный хлеб уволить могут, а за законы бракованные – нет? – задумчиво спросил Николай Степанович.
- Формально мы можем их уволить, - ответил Абдель. – На выборах прокатить эту партию и новую избрать. А фактически – олигархи опять их посадят. Но попытаться всё же стоит – убудет меня от этого, что ли?
- И за кого ты будешь голосовать?
- За КНПК. Хоть что-то говорили они против этих законов, которые Мажилис принимал. Да что к меньшинству кто прислушается?
- А ты ведь прав, - сказал Николай Степанович. – Действительно, хоть какая-то оппозиция в парламенте. И чем она сильнее – тем лучше. Смущает одно – сделали они мало.
- А интересно, спрашивали ли у того новичка, которого вместо меня на хлебокомбинат приняли, что он уже сделал для предприятия?
- И то верно. Ну ладно, отдохнули хорошо, теперь работать пора.
Николай Степанович пошёл в угол двора собирать ветки. Абдель с завистью, перемешанной с жалостью, посмотрел на него и тут же отвёл взгляд.
Надо подумать ещё, как он скажет о своём увольнении жене и матери. Ну жена ладно, она сформировалась в этой уже формации, понимает, что у профсоюзов – птичьи права. А мать? Начнёт обвинять его друзей из профсоюза, что не вступились.
Ещё надо подумать, где искать новую работу. И Абдель решительно направился к газетному киоску.