Апология классики от нападок псевдореформаторов
Добровольно вызвалась оппонировать одному из «Умных людей» в Ютуб, категорично высказавшемуся против преподавания классической литературы в школе. Мол, произведения Лермонтова и Достоевского устарели, сейчас и время другое, и люди другие. Действительно, время другое, но то, что люди другие, – вряд ли. Ядрёный классик на моем месте возразил бы скептику императивом – «Зри в корень!».
«Зрим» и удивляемся: меняется антураж, но атрибутика остается прежней. С течением времени натура человеческая почти не изменилась. Людишки страдают теми же пороками, что 100, 200 и более лет назад. Эгоизм, тщеславие, жадность, трусость, глупость, подлость, похоть, обжорство, лень, агрессия в них вовек неистребимы. Каков человеческий материал – таково и общество. Как в песне поется: «Я его слепила из того, что было, а потом, что было, то и полюбила». Из говна конфетку не вылепишь. Уж что есть, то и кушай.
Даже несмотря на упразднение большевистским волевым жестом сословной градации (фокусники-иллюзионисты) разрыв в духовном развитии индивидов, тем не менее, не сократился. Социальная иерархия тоже никуда не делась, только видоизменилась.
Литература главным образом касается этики, которую некоторые почему-то называют наукой о счастье. Человек реагирует на окружающую действительность в полном соответствии с его внутренним содержанием. Чем оно глубже, это содержание, тем труднее ему дается существование – поверхностным проще, они душевных мук не знают, их больше. И наоборот, чем человек глупее, чем подлее и коварнее, тем решительнее он добивается незаслуженных привилегий.
Конечно, с обывательской точки зрения, благоразумнее держаться «золотой» середины, чем вырываться вперед. Всегда «страдали от толпы» продвинутые личности. Мандельштам свои страдания излил в «Египетской марке» (я об этом писала); Пушкин – в стихах «Поэт и чернь», «Поэт и толпа»; Грибоедов – в пьесе «Горе от ума»; Лермонтов – в поэме «Демон», романе «Герой нашего времени»… Солон на всякий случай притворялся сумасшедшим, Сократ прикидывался несведущим.
Образованный, утонченный, свободный от предрассудков общества Печорин непонятен душевным, но ограниченным Бэле и Максиму Максимычу. А то, что нам непонятно, мы осуждаем. Я уж не говорю о несопоставимости сознания философа Фауста и простушки Грэтхен. Люди, как книги, большей частью безыдейные, пустые, редко встречаются с внутренним стержнем. Писатели-мыслители обнажают скрытые явления общественной и личной жизни, мимо которых обыватель прошел бы равнодушно.
Трагикомично показана Чеховым («Палата № 6») мучительная дружба из-за несходства темпераментов меланхоличного доктора и холерика офицера. Отсюда и конфликты, казалось бы, на ровном месте. В общем, дружить надо с равными себе по духу. А если «ты царь: живи один».
Чему учит Достоевский в «Преступлении и наказании?» – удивляется тот же «умник», не замечая, что ответ заключен уже в названии романа. Писатель учит самому главному в человеке, что делает его человеком – совести.
Герой романа стал жертвой извращенной социальной системы и сомнительной теории, занесенной шальным ветром с Запада, – «все позволено» («у кого сила, у того и право»). Тезис фундаментально оправдан беззаконием социальной системы. Разве эта проблема не актуальна?
Эгоистичный девиз сформулирован Максом Штирнером в книге «Единственный и его достояние». В ней наметились зачатки модной на Западе философии экзистенциализма – нет ничего реального, кроме индивидуума с его потребностями, стремлениями и волей. На Западе ошибочно считают Достоевского духовной предтечей Ницше, видимо, потому, что последний восторженно отзывался о русском писателе. Однако Ницше пошел по стопам Штирнера, утрируя его эгоистичные установки: «Много лишних людей, и слишком долго висят они на своих сучьях. Пусть же придет буря и стряхнет все гнилое и червивое».
Видно, что и пролетарский бунтарь Горький подпал под обаяние инфернального Ницше – «пусть сильнее грянет буря (революция)», – по молодости, по неопытности не дающий себе отчета в том, что буря ломает могучие дубы, а ничтожные клопы прячутся и приспосабливаются к любым условиям.
Вместе с тем противоречивый Ницше предостерегал: «Если долго смотришь в бездну – помни, что и бездна смотрит в тебя». Раскольников без сожаления хотел прихлопнуть «клопа» – старуху-процентщицу. Но непредвиденно под руку попала безвинная жертва – ее сестра, кроткая Лизавета. И если бы не гнездящаяся в глубине души совесть, притянувшая падшего студента к раскаянию, бездна поглотила бы заблудшего, обратив в хладнокровного убийцу-рецидивиста.
«Всякий порядочный человек нашего времени должен быть трус и раб. Это нормальное его состояние. Он так сделан и на то устроен». Скажете, не имеет места в наше время эта, загнанная вглубь сознания обывательская мораль? Страдающий от обезличивающих условий общественной жизни «угловой человек» («Записки из подполья») растерянно признается: «Хотел было сделаться насекомым…» (ну это гротеск, конечно). У вас нет ощущения, что «хозяева» смотрят на нас, как бы граждан, как на насекомых? Зря, чувствовать надо глубже, а понимать надо «ширше».
Раскольников не трус, не «тварь дрожащая», он себе это доказал. Но душевные терзания послали ему озарение: нельзя выходить за рамки дозволенного ради сохранения в себе человека.
Вообще, интеллектуальный роман – это либо популяризация какой-нибудь философской концепции, либо ее опровержение на уровне художественных образов. Меня удручает намечающаяся опасная тенденция заменить интеллектуальную литературу бульварщиной. Где вы найдете в современной литературе интеллектуальную прозу или поэзию? Обмельчал нынче автор, масштаб личности не тот. Нынче и «нобелевка» не показатель мастерства. Искривлялись все, изолгались.
Достоевский, видите ли, с его социальной психологией устарел. Достоевский, чей гений дал положительные всходы. Ничуть не сомневаюсь, что глубокие по содержанию и оригинальные по форме памфлет Шварца «Тень» и притча «Добрый человек из Сезуана» Брехта – это вариации на тему поэмы Достоевского «Двойник». В свою очередь, из-за спины Голядкина-младшего выглядывает гнусная физиономия гофмановского крошки Цахеса. «Жизнь – ужасная игра мрачных сил» – подозревает Гофман. А мне тоже так кажется. Но Достоевский своими идеями и образами старается им противостоять.
В «Двойнике» объектом исследования писателя становится психическая патология – раздвоение личности. Вообще-то, и здесь он не первопроходец. Знающие люди говорят, что образ «двойника» впервые встречается у его кумира, Гофмана, в романе «Эликсир дьявола». Но у Достоевского это не мистерия, а критика социальных условий. Русский писатель сознательно допускает натяжку ради идеи поэмы. Раздвоенность сознания у его героя вырастает на почве морального конфликта – извечной борьбы за место под солнцем.
Двойник героя Петербургской поэмы, вьющийся ужом вокруг начальства Голядкин-младший – это его больная совесть. Голядкин понимает, что с его моральными качествами в перевернутом дьяволом с ног на голову обществе успеха никогда не добьешься. «Не интриган – и этим горжусь. Действую не втихомолку, а открыто, без хитростей… клеветой и сплетней гнушаюсь. Маску надеваю лишь в маскарад, а не хожу с ней перед людьми каждодневно», – доверяет он свою печаль доктору. На что типичный, как в том анекдоте, доктор ему советует: «Пользование Ваше должно состоять в изменении привычек… Ну, развлечения; ну, там, друзей и знакомых должно посещать… держаться веселой компании». Немец-доктор – типичный филистёр.
Лучший эпизод в повести – ненастная петербургская ночь, в которую близкий к самоубийству «наш герой» встретил своего двойника (гл. V). Вне себя от горя бежал он по ночному городу –униженный, втоптанный в грязь на глазах любимой девушки, не его круга, тузами-чиновниками. Совсем как у Пушкина в «Сказке о рыбаке и рыбке», где придворная челядь старухи-самозванки прогнала и высмеяла ее мужа – «Не садись не в свои сани!». Хотя по здравому смыслу уничижительная реплика должна быть адресована старухе. К сожалению, несуразности не только в сказках бывают, они и в наших реалиях на каждом шагу встречаются.
Узнаю в сказке Пушкина про Золотую рыбку знакомый сюжет, приправленный местным фольклором («По-Щучьему веленью»). Золотая рыбка – тот же мистический перстень Гига, чародейским образом дающий власть и богатство. По логике платоновского сюжета на месте пастуха с волшебным перстнем у Пушкина должен быть рыбак с Золотой рыбкой. Но оказалось, старик лишен авантюризма, и его заместила скаредная старуха. «Важно не то, какие дороги мы выбираем, а то, что внутри нас заставляет выбирать эти дороги» (О’Генри).
Скажем, чем хуже Ксюша Собчак, ни умом, ни красотой вздорной пушкинской старухе-царице не уступающая? «Публичная женщина» – так о ней высказалась на телекамеру ее забубённая подруга – в хорошем смысле, а вы что подумали? А что тут подумаешь, если в прошлом она держала публичный «Дом-2»? «Мадам» и нынешних правителей ничем не хуже. Как говорил парадоксальный Ницше: «Ум тем, кто привык к власти, не нужен. Ум – это хитрость, он необходим низменным натурам, черни, потому что им труднее выжить». Одиозный мыслитель путает причину со следствием: отчего подданным тяжело живется, оттого что правители безмозглые.
Уверенность Ксюше придает знание того, что в подобном случае разговоры об ответственности – это миф. Что государством можно вообще не управлять. И действительно, лучше бы они не вмешивались, меньше было бы от них вреда.
Боже, когда уж закончится эпоха доминирования серого большинства со стадным инстинктом над мудрым меньшинством?! Боже: «Пока дураки не переведутся». Значит, никогда.
Читать «Преступление и наказание» – сущее наказание, считает мой виртуальный оппонент. Не читайте. Хороший преподаватель успевает за отведенные часы рассказать главное. На дом дать для прочтения небольшие, но значимые по смыслу отрывки – «от сель и до сель», – а в конце темы, как водится, сочинение. Уж если на филфаке не возбраняется читать тексты второстепенных авторов по хрестоматии, то в школе и подавно лучше изучать «нудную» классику по «выжимкам», чем совсем никак. Найдутся учащиеся, я знаю, которых заумные классики заинтересуют, и они без принуждения их прочитают. А если идти путем наименьшего сопротивления – все упрощать да облегчать, – то и в музыкальной школе вместо классики, чего доброго, будут попсу изучать.