Антииндустриальная революция. часть 6
Что касается задачи правительства, существуют законы — некоторые из них приняты еще в XIX веке, — запрещающие определенные виды загрязнений, такие, например, как сброс сточных вод в реки. Эти законы сейчас не соблюдаются жестко. Именно соблюдения этих законов имеют полное право требовать те, кого волнует экологический вопрос. Конкретные законы — конкретно запрещающие определенное и доказанное нанесение вреда, физического вреда, людям или имуществу — вот единственное решение проблем такого рода. Но не этого решения ищут леваки. Они ищут контроля.
Обратите внимание на то, что здесь, как и во всех современных проблемах, козла отпущения сделали из промышленности. Но промышленность — не единственный преступный элемент; например, проблемы со сточными водами и свалками, которые так часто упоминаются здесь, находятся в ведении местных органов власти. Однако защитники природы кричат, что нужно запретить промышленность или задавить ее ограничениями, а правительственным органам дать большую власть. А что касается видимого повсюду мусора — не промышленные магнаты разбрасывают по обочинам дорог пивные банки и пластиковые бутылки.
Так как невыносимый груз контроля, созданный теоретиками государства всеобщего благосостояния, тормозит, давит, калечит, но пока не может разрушить американскую промышленность, коллективисты нашли — в экологии — новое оправдание введению дополнительных методов контроля, еще большей коррупции, лишению благ и травле промышленности со стороны еще более безответственных групп влияния.
Промышленники, как обычно, не станут протестовать до последнего. При смешанной экономической системе они проглотят все что угодно и будут извиняться за все что угодно. Их позорное соглашательство с «защитниками окружающей среды» полностью вписывается в ту линию поведения, которую они избрали для себя в последние 40–50 лет под влиянием прагматизма: им проще заключить сделку еще с несколькими бюрократами, чем подняться и поднять вопрос в философско-моральном ключе.
Самый большой грех сегодняшних промышленников — не дым из труб их предприятий, а загрязнение интеллектуальной жизни страны, которому они потворствуют.
А политики уразумели, что на проблеме загрязнения можно наварить большие деньги, и поэтому с радостью ввязались в это. Для них эта проблема — безопасный, непротиворечивый, «волнующий общественность» вопрос, который можно представить в каком угодно свете. Кроме того, никакой политик не посмеет здесь что-либо возразить, поскольку не захочет стать объектом всеобщей ненависти как защитник смога. Никому ранее не известные политиканы всякого разбора вдруг оказались у всех на виду и на телеэкранах благодаря экологическим реформам. По этому поводу весьма мудро высказался политический деятель, с которым я редко соглашаюсь, — Джесс Анра из Калифорнии. Он сказал: «В политике слово “экология” стало заменой слову “мать”».
Более глубокий смысл экологического движения кроется в том факте, что оно представляет собой крайне серьезную угрозу человечеству — хотя и не в том смысле, который предполагают его лидеры. Оно раскрывает фундаментальные мотивы коллективистов — откровенную ненависть к достижениям, то есть к разуму, человеку и самой жизни.
В сегодняшней оргии выставляемого напоказ самодовольного свинства все маски сброшены и можно услышать едва ли не прямые признания в этой ненависти.
Например, пять лет назад, по случаю масштабного сбоя в электросети и отключения энергии на Восточном побережье, 19 ноября 1965 года журнал Life напечатал следующее:
«Такое не должно происходить каждый вечер, однако критическая ситуация с отключением света имеет свои положительные стороны. В первую очередь она разрушает непоколебимую веру человека в наши удивительные технологические достижения, которые, по крайней мере в сфере подачи и контроля энергии, показали свою полную несостоятельность… и в некотором роде забавно осознавать, что все наши прекрасные мозги, все замечательные планы и все чудесное оборудование в совокупности породили систему, на которую нельзя положиться».
Сегодня Newsweek в своем материале так критикует впечатляющий прогресс, достигнутый Соединенными Штатами:
«Общественная система вознаграждений поощряет того, кто больше производит, кто находит новые способы использования природы. Тот, кто сознательно решит по большей части оставить в покое окружающую его среду, не дождется ни богатства, ни уважения».
Обратите внимание, что «система вознаграждений» рассматривается здесь так, как будто это произвольный каприз общества, а не неопровержимый факт мироустройства. Кто будет обеспечивать богатством — или даже минимальным содержанием — человека, который решит не «использовать природу»? За что его можно «уважать» — за то, что он ничего не делает и ничего не добивается? За то, что считает человеческую жизнь дешевле своего материального окружения? Когда человек был вынужден «оставлять в покое окружающую среду» — в доисторические времена, — средняя продолжительность его жизни составляла 15–20 лет.
Этот оборот, «по большей части оставить в покое», отражает сущность глухого, слепого, сонного, снедаемого страхом и ненавистью человеческого балласта, который разумные люди — главные двигатели человеческого выживания и прогресса — должны тащить за собой, кормить и терпеть от него муки на всем протяжении человеческой истории.
Промышленная революция была огромным прорывом, освободившим разум человека от этого балласта. Страна, которая смогла возникнуть только благодаря промышленной революции, — США — достигла величия только благодаря свободе своих граждан и продемонстрировала, что только разум является смыслом, основой и главным условием выживания человека.
Враги разума — разного рода мистики, человеко- и жизнененавистники, искатели незаработанного и несуществующего — с тех самых пор собирают силы для контрудара. Благодаря извращению философии они получили опору и постепенно приближаются к возможности извратить все остальное.
Враги промышленной революции — те, кто остался при ней не у дел, — были те самые люди, которые веками сражались против прогресса любыми доступными средствами. В Средние века их оружием был страх перед Богом. В XIX веке они все еще продолжали этим пользоваться — например, выступали против анестезии на том основании, что она противоречит воле Господа, который обрек человека на страдания. Когда это оружие перестало действовать, они обратились к воле коллектива, группы, племени. Но когда и этот метод рассыпался в прах, им осталось, подобно загнанным в угол зверям, лишь щерить зубы, открывая свою звериную сущность, и заявлять, что человек не имеет права на существование — по божественной воле неживой материи.