Избавиться от домашнего животного до смешного легко
Избавиться от домашнего животного до смешного легко: взял за шкирку, отнес до ближайшей помойки, поддал на прощанье тяжелого и прощай, животное. Теперь ты часть большого мира. Особо продвинутые пользователи практикуют и вовсе радикальный метод избавления: распахнул окно, из окна выбросил. Английское выражение “it rains cats and dogs” в данном случае обрастает совсем уж житейским смыслом.
Не находил бездомную измазанную бродяжку в наших реалиях разве что никто. Бездомные животные – такая же часть городской культуры, как абстрактные памятники седлу, упорно высаживаемые в школьные дворах сосенки, стихийная парковка, напоминающая полотна Босха, или наглые голуби, летающие с отчаянием бомбардировщиков. Привычны настолько, что их и не замечаешь. Есть и ладно, кому какое дело.
Но иногда бездомные животные вторгаются в твою жизнь.
На парковке пристала дворняжка, потому что ты угостил ее остатком прогорклого чебурека. В подъезд подкинули полуторамесячного котенка, и он, зараза, оказался прямиком у твоей двери. Вроде бы и дел тут – пугнуть, накричать, пнуть, выбросить из подъезда. Это, как правило, и случается – если дворняжку не прибило к кармической окраине души самаритянина.
У самаритянина душа болит за всех. Но более болит за таких вот слабых, бесправных, за тех, кто не может отвратить от себя удар судьбы-злодейки. И самаритянин приходит кормить дворняжку – каждый день, потому что бросить ее – это уже душевные муки и крики совести. Испорченная карма, убитое горем эго. Подберет котенка – кто, в конце концов, раз не он. Коты в мире для дела плодятся. Аккуратно собирает со стола остатки еды, кости исправно оставляет в непосредственной близости от дворовой помойки – там, где обычно количество зверья на один отдельно взятый сантиметр коэффициентом подобно плюс бесконечности. Самаритянин добрыми делами живет: не сделал дела – день насмарку.
И все тут здорово. Все радужно, добро, всюду единороги, радуги и лучи космической нежности. Пока зыбкое «а мог бы» не начинает перекрывать действительное «сделал».
И вот те самые муки совести. Вот ощущение себя негодяем и подлецом. Мог бы спасти трех, а остановился всего на одном. Не отнес собаке чебурек – а собака тебя ждала. Радость дела сменяется отчаянием «недостаточно».
И недостаточно будет всегда.
И однажды случится этот надлом. Без истерик и крика, без фейерверков душевной боли. Пройдешь мимо кошки, а в душе будет просто тихо. Ни боли, ни желчи, ничего вообще. Так часто звал себя отвратительным жестким человеком, что в это, в конце концов, сам стал уже верить.
И не стыдно. Вообще не стыдно.
Левин