Пророчество доктора Калигари
95 лет назад был завершен и показан «Кабинет доктора Калигари» – легендарный фильм Роберта Вине, о котором говорить можно очень много и долго
Когда 26 февраля 1920 года в берлинском кинотеатре «Марморхаус» состоялась премьера «Кабинета доктора Калигари», едва ли его создатели осознавали, что их художественный эксперимент обозначит целую веху в истории тогда еще молодого, немого и только утверждавшегося в культурной жизни искусства – кинематографа. По правде говоря, они даже не были уверены, как успешный следует расценивать фильм или как неудачный.
Только спустя годы стало очевидно, что плод совместных, порой противоречивших друг другу, усилий сценаристов Карла Майера и Ханса Яновица, режиссера Роберта Вине (его вклад не принято считать ключевым, поскольку в ту далекую пору кинопроизводство еще не определялось тотальным диктатом продюсеров и режиссеров, а сам Вине впоследствии так и не снял значительных фильмов), художников Херманна Варма, Вальтера Райманна и Вальтера Рёрига, актеров Вернера Краусса, Конрада Фейдта и других является этапным, выдающимся произведением. Пожалуй, за исключением советского «Броненосца «Потемкин» (его режиссер Сергей Эйзенштейн, к слову, ставил под сомнения художественные достоинства «Калигари»), в довоенном кино больше нет фильмов, которые бы оказали столь же мощное влияние на дальнейшее развитие киноязыка.
Выразительные возможности, открытые «Доктором Калигари», считающимся первым образцом экспрессионизма в кино (направления, которое само по себе, в общем-то, недолго было востребованным в кино и заглохло вскоре после нескольких видных лент вроде «Доктора Мабузе» Фрица Ланга и «Носферату» Фридриха Вильгельма Мурнау), распахнули творческие шлюзы, через которые вслед за приходом в кино звука хлынул поток авангардных картин, американских и британских хорроров и триллеров 20–30-х годов и огромный массив фильмов, объединенных магическим словом «нуар» и по сей день являющихся источником вдохновения для многих кинематографистов и предметом скрупулезного исследования искусствоведов.
При этом удивительно, из какого сора растут шедевры! Фильм состоялся во многом потому, что продюсер Эрих Поммер увидел в сюжете прежде всего возможность неплохо подзаработать благодаря относительной дешевизне постановки. А ставка на экспрессионистский дизайн была сделана исходя из того, что экспрессионизм был тогда в моде (а также, опять же, предполагал недорогие декорации и павильонные съемки).
Создающая болезненную, тревожную сновидческую атмосферу образная структура «Калигари», навеянная, помимо абстрактной и экспрессионистской живописи, канонами кубизма и готической архитектуры (кажется, здесь впервые реализована идея превратить интерьеры практически в полноценных участников событий и рассказчиков истории), а также традициями немецкого романтизма – это первое, на что обычно обращают внимание при просмотре и анализе фильма.
Тут многое было новаторским, но революционность фильма Вине заключалась еще и в том, что ранее кинематограф, по сути, не использовал так называемую рамочную композицию («рассказ в рассказе»). До «Кабинета доктора Калигари» не было принято делать флэшбэк основным способом повествования. Сюжетые зигзаги, переворачивающие в финале смысл истории, заставляющие посмотреть на нее под другим углом зрения, задействование порождающего у зрителя подозрительное отношение к экранным событиям принципа неотличимости реального и воображаемого, размывание границ между фантазией и действительностью (то, что на полную катушку эксплуатируется сегодня, когда зритель вынужден то и дело задаваться вопросом: «А это в действительности происходит или в голове героя?») – корни всех этих кинофишек, надо полагать, лежат именно здесь.
Но если бы все этим и ограничивалось, «Калигари» был бы только классическим формалистским опусом с прихотливым нарративом (что тоже, разумеется, немало). В не меньшей степени, чем своим стилем, фильм велик явленным в нем символизмом, глубокой, до сих пор представляющей интерес смысловой начинкой, ярким отражением внутренних тенденций и настроений, царивших в немецком социуме в промежутке между двумя войнами.
Убежденные пацифисты Майер и Яновиц, знакомые с ужасами Первой мировой, в придуманную ими мрачную историю вкладывали яростную критику произвола и насилия авторитарной власти, которые были воплощены в зловещем образе доктора Калигари, собирающего народ на городской ярмарке и манипулирующего безвольным убийцей-сомнамбулой Чезаре. Замысел сценаристов, как утверждают историки кино, был в итоге искажен (как раз из-за ввода рамочной композиции, поменявшей акценты), но так или иначе картина сохранила в себе нечто не менее важное – ощущение дыхания той эпохи, нюансы психологического климата, помогающие лучше понять процессы, протекавшие в Европе столетней давности.
Зигфрид Кракауэр в своем знаменитом труде о довоенном кинематографе Германии с красноречивым названием «От Калигари до Гитлера: Психологическая история немецкого кино» пишет о метаниях «коллективной немецкой души» (между хаосом и тиранией государства, конкретизирует автор), метафорически зафиксированных в картине Роберта Вине. Фильм, считает Кракауэр, и в этом есть рациональное зерно, не просто был индикатором смятения и депрессии, «бегства в себя» немцев, фрустрированных поражением в Первой мировой войне и ее последствиями, но и оформил предчувствия прихода в страну нацизма, предвосхитил его. Собственно, Калигари и есть Гитлер, завороживший толпу тиран-манипулятор. А введенный им в гипнотическое беспамятство Чезаре, которого доктор опекает, кормит с ложечки и отправляет совершать злодейские преступления – это аллегория немецкой нации. Десяток с лишним лет спустя страна, изломанная морально и ставшая внутри такой же искаженной, как картонный антураж «Калигари» с его зазубренными формами, призрачными тенями и неправильной перспективой, окончательно поверит в предложенную ей химеру и единым строем зашагает навстречу катастрофе.
Сегодня, когда происходящие вокруг события часто похожи на дурной сон, порой кажется, что Калигари снова в городе.