--- title: "Желтоксан 86." description: "Мне посчастливилось подружиться с Бахтияром Аманжол. Казахский композитор и музыкальный теорети..." author: "Zanna" published: "2016-04-10T22:00:33+00:00" modified: "2016-04-10T23:46:33+00:00" locale: "ru" canonical_url: "https://yvision.kz/post/zheltoksan-86-688475" markdown_url: "https://yvision.kz/post/zheltoksan-86-688475/markdown" site_name: "Yvision.kz" --- # Желтоксан 86. > Мне посчастливилось подружиться с Бахтияром Аманжол. Казахский композитор и музыкальный теорети... ![Желтоксан 86.](https://storage.yvision.kz/images/user/zanna/sxpTy92aU8G1jCuBUPx6pk13FSVA7I.jpg) Мне посчастливилось подружиться с Бахтияром Аманжол. Казахский композитор и музыкальный теоретик, исполнитель на нескольких европейских и казахских инструментах, профессор алматинской консерватории им. Курмангазы, педагог. Бесконечно добрый и порядочный человек, разделяющий нашу общую боль и переживания за будущее Казахстана. Многие годы дружит с Ароном Атабеком, остается его верным соратником. В прошлом году мы познакомились, благодаря Ермеку Нарымбаеву, которого он неизменно поддерживает. На днях, встретившись на очередном судебном заседании по делу Нарымбаева и Мамбеталина, мы разговорились, оказалось, что Бахтияр был участником декабрьских событий 86 года, разумеется, я немедленно попросила у него интервью. Это был тяжелый и в тоже время воодушевляющий рассказ, конечно, без слез такое слушать невозможно. Желтоксан был и останется, одним из самых кровавых расправ с казахской молодежью, придет время и имена палачей, предателей своего народа будут озвучены. Нам еще предстоит сполна спросить за это. ***- Бахтияр, как все началось, кто Вам сказал, что на площади волнения, какие ходили разговоры, слухи? Мне хочется узнать все, что вы там увидели, что с Вами там произошло.*** У меня есть друг – гениальный наш архитектор, где-то даже мистик Бек Ибраев. В тот день 16 декабря у архитекторов был какой-то конкурс, и Бек показывал одну из своих работ. И тут кто-то из наших говорит, что Кунаева сняли, из Москвы прислали Колбина. Стало так горько, мы возвращались уже без настроения, в душе как будто кто-то плюнул туда, словно народную душу унизили. А ведь в памяти, в генах сидит еще голод 30-х годов, убийства 37 года, в общем, какая-то тяжесть такая. И на следующий день я ехал мимо площади, по Фурманова на 61 автобусе. И вдруг смотрю площадь ровная, ровная такая, в центре стоит какая-то группа и держит белую простынь что ли. Вокруг них по периметру стоят квадратом люди в штатском, и двойное оцепление милиции по всей площади. И одного я узнал, я тогда занимался Тай Цзи Чуань, Вин Чун, вижу мой тренер по боевым искусствам, русский, их, видимо привлекли всех. Стоят на морозе разминаются, прыгают, холодно им. И смотрю, идет казах, еле ноги плетет, но идет упорно туда, меня это прям поразило. Затем я вернулся домой, и примерно в четыре часа, один мой знакомый, звонит и, не называя имени, сообщает, что приходи на площадь, скажи остальным. Я тоже позвонил там кому-то и стал собираться. Смотрю, а с моего дома видно улицу Фурманова, идут люди, как будто на демонстрацию. Мама, конечно, запереживала: «Сыночек, не ходи туда!». Я говорю: «Не мама я на работу, мне туда надо». А сам думаю, вдруг в тюрьму заберут, одеться надо потеплее, покушать хорошо, неизвестно, когда еще потом покушаю (смеется в этот момент). Покушал хорошо, плотно, оделся тепло, но чтобы бегать было удобно, и пошел сначала в Консерваторию, отметился, как будто я на работе, и потом на площадь. Иду вверх по Байсеитовой, смотрю люди стоят спиной ко мне, а сам помню, что двойное оцепление, потом вижу, вся площадь забита молодыми людьми, студентами. Так много я еще не видел никогда на этой площади, даже на парадах. Мне показалось, все такие красивые! Я, вдруг, понял – это люди, которые преодолели в себе страх! Они ощутили себя свободными людьми, все такие красивые, счастливые были, и я был невероятно счастлив и мы ходили, смотрели друг другу в глаза, понимая, что мы едины. Вообще Желтоксан, занимает одно из центральных мест в моей жизни. Потому что я был свидетелем, как что-то проснулось, какая-то этническая память что-то всколыхнула, это было буквально, несколько дней. Такое счастье было ощущать это, эту волну этнической информации. Поверите, впервые в своей жизни мы поняли, что в космическом плане, мы что-то большое, что-то ради чего стоит жить и умереть даже. Знаете, люди, которые стояли на украинском Майдане, скорее всего, переживали похожие чувства, потому что я смотрел в их глаза и видел это. **- Что это? Потребность вырваться на свободу?** - Я думаю, что это потребность просто почувствовать себя человеком, это как крылья распрямляются, и ты осознаешь свою человеческую значимость, уровень вообще, на что ты способен, ради чего тебя из Космоса сюда прислали, ну не ради того же, чтобы просто целую жизнь пахать, по мелочам, чтобы просто прокормиться, унижаться, ради того, чтобы еще кусочек получить. Не для этого все таки. Тогда я уже стал замечать, что начались какие-то провокации, Солдаты из оцепления время от времени, кого-то выхватывали из толпы, а за ними машины я видел, и ребят увозили, куда неизвестно. Один мой друг, мы вместе работали тогда, он пришел туда, потому что из Консерватории преподавателей посылали забирать наших студентов с площади. Он увидел страшную картину, одного парня выхватили, взяли за конечности, повернули вниз лицом, растянули и бросили, он упал и больше не шевелился. Мой друг минут 15 наблюдал за ним, все ждал, что он пошевелится, но потом эти люди запинали его тело и отшвырнули подальше. Позже мы узнали, что есть такой изощренный способ убийства, когда берут за все конечности и растягивают, внутри человека что-то рвется и он погибает мгновенно. Им могли владеть только специально обученные люди, профессиональные убийцы, для простых милиционеров это не доступно. Но ведь, чтобы убивать, надо было иметь и полномочия на такое. Это сделали на глазах у многих, чтобы видели, провоцировали толпу на возмущение. Но толпа эта была очень счастлива, фактически дети, это мне было 34 года, и я смотрел на это осознано, меня это вдохновляло, придавало духоподъёмности! Толпа дурачилась, сорвали шапку с какого-то милиционера и бросали ее, передавая друг другу, а он бегал за ними, они хохотали и были счастливы. Появились солдаты с противогазами, пустили газ, но он поднялся вверх, видимо от мороза и травить людей не получилось. Потом я ушел домой и снова вернулся, где-то к семи. Подхожу к площади и вижу два черных столба дыма, поднимающихся вверх. Оказывается, они стали наших студентов, демонстрантов, поливать из пожарных машин – это тоже такой изощренный, жестокий подход, мороз стоял сильный. И кто-то взял прямо в бензобак кинул огонь, и они сразу загорелись, я их видел там, эти машины, когда они догорали. В семь часов уже другая атмосфера была на площади. Все стали серьезнее, то тут, то там, кто-то настраивал студентов, что уходить нельзя, поддаваться на провокации и угрозы не надо. Нужно продержаться три дня и тогда вмешается ООН, такие вот наивные были иллюзии. Еще один эпизод запомнился такой. У меня была знакомая, дар у нее ясновидения, она обычно на троллейбусе на Ленина на работу ездила, но тут решила пройти через площадь, посмотреть, что там происходит. И она увидела как ребята разбирали асфальт, одному парню выбило глаз и он висел на щеке, на какой-то жилке, словно на ниточке. Она кинулась помочь ему, уговаривала уйти с площади, что ему надо к врачу. Но он ей ответил: «Апай, вы уходите отсюда, я никуда не пойду, мне уже некуда возвращаться, буду здесь до конца». Я его могу понять, потому что это был пик какого-то подъёма, и опускаться, снова возвращаться в дерьмо, уже никто не хотел. Он там остался, в людях проснулся мощный этнический дух, была высокая решимость. Мы с Беком Ибраевым в тот вечер пришли к этой женщине, и спросили, что это такое сейчас происходит, чем закончится это время. И она сказала нам, что первый период будет очень тяжело, прямо удавиться как темно, второй период будет надежда и третий победа. Мы с Беком, практически одновременно спросили ее, сколько времени займут эти периоды, неделя, месяц? Бек тогда еще сказал, что месяц он не выдержит, что это долго слишком, она сказала, что ей это неведомо, оказалось – три года. Потом у меня случай был, я на такси еду мимо площади, какой-то русский таксист меня спрашивает: «Что поиграли, ну и чего вы добились?» Ну я так прикинул, максимум три года, и говорю: «Давайте через три года вы этот разговор вспомните». Мы с Беком возвращались от нее где-то в час ночи, и снова решили на площадь пойти, через Абая по Мира поднимаемся и смотрим, девчонки и мальчишки бегут навстречу. Мы спрашиваем: «Что там? Что происходит»? Они кричат, что солдаты нападают, избивают всех. Мы повернули обратно, стали переходить дорогу на перекрестке. Я обернулся назад, смотрю за нами цепь солдатов бежит, молча так, в темноте, только силуэты. Смотрю по сторонам наверх и вижу там, там, повсюду люди лежат, словно куски одежды. У них дубинки такие жесткие были, достаточно одного удара, чтобы человека убить, главное попасть куда надо. И передо мной какой-то парень стоит, один на него замахнулся, и он поставил блок рукой, и у него шапка упала, и тот его за волосы схватил, тут второй подбегает и бьет дубинкой снова в висок, наверное убил его. А я инстинктивно просто, не думая ни о чем, кинулся ему помочь, но Бек он такой хладнокровный, сообразил, что не имеет никакого смысла. Он схватил меня и дернул со всей силы, и мы побежали вниз, рядом тоже бегут люди, нам удалось уйти. Я добрался домой, рухнул спать и провалился, словно в черноту. Вдруг из черноты звонок, у нас в союзе композиторов был такой дядя Саин, он мне сказал, что вся творческая молодежь города собирается в шесть утра, в высшей партийной школе на Абая Ленина, тоже значит: «Айналайн Бахтияр приходи». Я как-то даже с надеждой пошел туда, ну думаю молодые соберутся. А там значит стоит, какой-то партийный работник, русский мужик и зачитывает нам обращение Горбачева, который возмущен националистическим беспределом в Казахстане и нам следует своими руками разобраться с этим в течении трех дней. А кто не будет участвовать, к тому будут применены самые строгие меры. Вы поступаете в распоряжение райкома партии, на не определенное время. Вы здесь будете находиться, вам будут привозить еду. Показывать фильмы и время от времени, вывозить на какие-то горячие точки. Вот представьте, после того, что я там пережил и видел, мне какая-то тварь из Москвы, будет указывать, что я буду делать! Я был так оскорблен! Нам предлагали стать народными дружинниками. Таким же образом на АЗТМ поступили, их вооружили арматурой и эти русские мужики пошли! Мне один приятель рассказывает, остановил маршрутку, а там смотрит одни русские ребята сидят, он назад, они его давай в машину тянуть, хотели куда-то увезти. Хорошо, что он вырвался и убежал, но ходили слухи, что по городу вылавливали казахскую молодежь и вывозили непонятно куда. Я после этого подошел к нашим парням, раз такое дело предложил нам всем уходить. Тут этот дядя Саин мне говорит: «Ох ты, ты агитируешь здесь, знай у тебя будут неприятности теперь». Я говорю: «Хорошо, раз так, каждый сам за себя отвечает, но я здесь не останусь». Хорошо, что ворота оставались открытыми, я ушел, смотрю впереди двое знакомых, оказывается, наши композиторы тоже втихаря ушли. Я так обрадовался, что мы не последние скоты, но некоторые остались и дня два-три сидели там, их там кормили, развлекали, фильмы показывали. Ну как после этого можно себя нормальным человеком чувствовать, что тебя так грязно использовали, у меня, конечно, не укладывалось в голове. Прихожу в Консерваторию, рано, еще, темно на улице, а там уже как муравейник, люди какие-то ходят. Вообще атмосфера такая, какой-то душевный холод уже, и вообще весь город такой был, повсюду такая гнетущая тьма была. Мне навстречу ректор наш, Газиза Ахметовна Жубанова, с ней проректор русский и еще какой-то русский мужик, я так понял, что он курировал нас, пришел посмотреть, что здесь. Мы идем навстречу, медленно останавливаемся и я почему-то не отрываясь смотрю на этого русского мужика, а он на меня. Остановились и смотрим, не здороваемся, руки не протягиваем. И тут Газиза Ахметовна: « А это наш молодой композитор, он всю ночь дежурил в общежитие, поэтому вид у него такой не выспавшийся…». Она меня спасла в тот момент. В этот день я снова пошел туда, понял, что у меня есть оговорка, якобы я студентов ищу. Но, конечно, я пошел туда не за этим. Мне было важно видеть, что там происходит. Смотрю, снова вся площадь оцеплена, ночью всех оттуда выгнали. Со стороны Мира стоят солдаты, милиция, со стороны Байсеитовой тоже стоят. Тут они снова начали людей хватать, и один солдат, там две девчонки около площади, со стороны Байсеитовой стояли, он их схватил. Я подбежал и стал их отдирать. А там так скользко было, может тоже поливали, прямо каток. Я одну отодрал от него и вторую отодрал и как развернул и толкнул ее, и она укатилась вниз, они убежали потом. Сам тоже развернулся около него и упал. А в этот раз, я то понял, что бьют и одел малахай свой, там тымак такой, в общем, мех там был, он меня спас. Он меня стукнул по спине своей дубинкой, я бежал от него на полусогнутых, не успевая распрямиться, почти в горизонтальном положении, но смог убежать, в общем. Знаете, это было такое счастье, как будто я океан почувствовал, это не то что подвиг, нет я не думал так, это счастье, что я участвую в этом океане, причастен к этой громадной волне, которая идет из тысячелетий этнического сознания! Эти дни прошли, у нас в Консерватории террор начался, ректора сменили. А я сам, в то время на очень интеллектуальной кафедре работал Полифония и анализ, там, в основном русские и евреи, я один стал с ними спорить. Конечно, заведующий кафедрой пошел на меня жаловаться новому ректору и меня перевели на другую кафедру, где работали одни казахи, но кафедра отстойная, ну вообще бесперспективная. Прошли собрания всякие, нас бесконечно ругали, расследования всякие, кто что делал и пр. Но мы не могли никак успокоится и на годовщину этих событий решили сделать концерт памяти. Получилось очень технично, наши ребята композиторы молодые, они это сделали летом, внесли в план, как концерт народной музыки, на 17 декабря. А у меня в этот период, такая волна творческая была, я очень много произведений насочинял, посвященных этому событию - эпическое, героическое что-то там получилось, или наоборот мажорное для детского хора. Я сделал цикл такой из казахских пословиц и поговорок, а там героический, мощный такой накал, очень радостный, и дети пели великолепно. Запланировали тогда в парке 28 Панфиловцев, в церкви, потому что там рояль стоял и нам было удобно это. И когда пришло время, эти органы, видимо спохватились, что вляпались, не отследили 17 декабря, за нами много их людей наблюдало, и они закрыли все входы, чтобы люди найти не могли. Но по городу висели афиши, и я не знаю, кто их тогда делал, они были черно-белые, хотя их приято тогда было делать либо красной краской, либо синей. И эти афиши, с такой датой. Да еще черно-белые, привлекли много людей. Причем, когда эти службы опомнились, они стали афиши срывать, но мы, тайком клеили новые. Поэтому людей было очень много, мы везде поставили людей, чтобы направляли. Тогда впервые мое произведение прозвучало: «Қиядан қику түскенде, атының басын тартпаған». Я играл за роялем и ансамбль «Адырна», они все молодые были, это такая новая хорошая идея была, небольшие ансамбли, как «Отырар Сазы», только маленький. Все это прозвучало очень здорово, сильно и трагически. Какие-то люди нас записывали, но нам было все равно, концерт получился мощным, все понимали, ради чего это. Мы смогли снова пережить это счастье духоподъемности. И знаете, я понял, что генетическая память кочевников, в час Х пробудится, и не надо переживать, что наш народ зомбирован, и пр. Советская власть дольше гнобила и подавляла казахов, но в 1986 году, каким-то непостижимым образом, мы все были охвачены этим духом этнического достоинства! Никто такого не ожидал, но он словно вырвался на свободу и дал нам всем силы и веру! Сейчас, главное сберечь себя, не превратиться в нацию рабов, палачей, предателей, наш час еще придет. --- Source: [https://yvision.kz/post/zheltoksan-86-688475](https://yvision.kz/post/zheltoksan-86-688475)