--- title: "Уэльбек, Сорокин, Баркер - любимая троица" description: "С возрастом значение, глубокомысленность и попытки автора поумничать как-то все больше раздражают и ..." author: "convoluted" published: "2018-08-29T02:42:04+00:00" modified: "2018-08-29T02:46:46+00:00" locale: "ru" canonical_url: "https://yvision.kz/post/uelbek-sorokin-barker-lyubimaya-troica-813287" markdown_url: "https://yvision.kz/post/uelbek-sorokin-barker-lyubimaya-troica-813287/markdown" site_name: "Yvision.kz" --- # Уэльбек, Сорокин, Баркер - любимая троица > С возрастом значение, глубокомысленность и попытки автора поумничать как-то все больше раздражают и ... С возрастом значение, глубокомысленность и попытки автора поумничать как-то все больше раздражают и отходят на второй план. Становится все приятнее и приятнее читать авторов- талантливых ремесленников, которые просто хорошо пишут без претензии на вселенский смысл или на самое глубокое погружение в тайны человеческой души. Моя любимая троица это Мишель Уэльбек, Владимир Сорокин и Клайв Баркер. У них что ни отрывок то вкуснятина, вот, посмотрите: "Я никогда не чувствовал в себе ни малейшего призвания к преподавательской деятельности, и пройденный мною карьерный путь только подтвердил пятнадцатью годами позже это изначальное отсутствие призвания. Частные уроки, которые я давал в надежде улучшить свое материальное положение, довольно быстро убедили меня, что передача знаний чаще всего невозможна, разнородность умов бесконечна, а также что ничто не может не только устранить это глубинное неравенство, но даже, на худой конец, хоть как-то сгладить его. И что еще печальнее, я не любил молодежь, не любил никогда, даже в то время, когда меня еще можно было причислить к ее рядам. Само понятие юности предполагает, как мне кажется, относительно восторженное восприятие жизни либо некое бунтарство, и то и другое сдобренное по меньшей мере смутным чувством превосходства над поколением, которому мы призваны прийти на смену; я лично ничего подобного не испытывал. Вместе с тем в молодости у меня были друзья, точнее говоря, попадались сокурсники, с которыми я готов был без отвращения выпить кофе или пива в перерыве между занятиями. А главное, у меня были любовницы, или, как тогда говорили (а возможно, все еще говорят), девушки, – из расчета в среднем по одной в год. Мои романы развивались по более или менее неизменной схеме. Я заводил их в начале учебного года на семинарах, или в процессе обмена конспектами, или в каких-то иных ситуациях, благоприятствующих общению, которыми так богаты студенческие годы и чье исчезновение, непременно сопровождающее вступление в профессиональную жизнь, повергает большую часть индивидов в столь же ошеломляющее, сколь и беспросветное одиночество." Это Уэльбек. Или вот: "Губы ее, прелестные, слегка вывернутые, увенчанные сверху золотистым пушком, роняют чудесные слова: – Все с ума посходили, честное слово. Стою вчера в очереди за говядом в Аптекарском, вдруг сзади кто-то – толк, толк в спину. Что еще такое? Рука с запиской: я немой, прошу покорно Христа ради купить мне три фунта говяжьих мослов. И главное – его самого разглядеть нет никакой возможности. Ни лица, ни тела? Вижу токмо руку! А сам индивидуум где?! На этой фразе она останавливается и топает каблучком. – Он, вероятно, был ослеплен вашей красотой, поэтому скрывался за спинами других стояльцев, – неуклюже шучу я. – Какая там красота! Это же просто фокус, вы не поняли?! Какой-то жулик из ворованной умницы руку слепил! – Ах вот оно что… – В том и дело! И рука сия преспокойно гуляет себе по очереди. Может милостыню попросить, а может и в карман заглянуть. Вот и все! – Дайте мне вашу руку, – говорю я вдруг и сам забираю ее ручку в перчатке. – Отчего? – смотрит она исподлобья. Я отвожу рукав плаща и припадаю губами к детскому запястью, к тоненьким венам, к дурманящей теплоте и нежности. Не противясь, она глядит молча. – Я без ума от вас, – шепчу я в эти вены. – Я от вас без ума… без ума… без ума… Ее сказочное эльфийское запястье не шире двух моих пальцев. Я целую его, припадаю, как вампир. Вторая детская ручка дотягивается до моей головы. – Вы решительно рано поседели, – произносит она тихо. – В сорок семь лет и уже почти седой? На войне? Нет, я не был на войне. Я обнимаю ее, поднимаю к своим губам. Вдруг она проворно, словно ящерка, выскальзывает из объятий, бежит по переулку. Я пускаюсь вслед за ней. Она сворачивает за угол. Отстаю. Бегает она превосходно. – Куда же вы? – Я тоже сворачиваю за угол. Ее черный плащик с серой шапкой мелькает впереди. Она бежит по Старой Басманной к серой громадине кольцевой стены, отделяющей Москву, где проживаю я, от Замоскворечья, где живет она. Подбегает, встает к стене спиной, разводит руки. Спешу к моему проворному эльфу. Ее фигурка столь мала на фоне двенадцатиметровой стены, нависшей серой, мутной волной. Мне становится страшно: вдруг это бетонное цунами накроет мою радость? И мне никогда не придется держать ее в своих объятьях? Срываюсь, подбегаю. Она стоит, закрыв глаза, прижав разведенные руки к стене. – Люблю стоять здесь, – произносит она, не открывая глаз. – И слушать, как за стеною Москва гудит. Поднимаю ее как пушинку, шепчу в большое детское ухо: – Смилуйтесь надо мной, мой ангел. – И чего же вы хотите? – Ее руки обвивают мою шею. – Чтобы вы стали моей. – Содержанкой? Чувствую, как смешок торкается в ее животике." Это Сорокин. Или вот: " Ветер охватил мир. Он дул в этот вечер точно с востока на запад, неся облака после целого дня дождя в направлении заходящего солнца, словно они торопились к некоему Апокалипсису прямо за горизонтом. Или же – эта мысль была хуже – они спешили, чтобы убедить солнце удержаться от забвения на один час, на одну минуту, – все что угодно, только бы отложить ночь. Но, конечно, этого не могло произойти, и солнце, обладая преимуществом перед их паникой, затягивало облака за край земли. Кэрис пыталась убедить Марти, что все в порядке, но ей это не удавалось. Сейчас, когда он снова торопился к отелю «Орфей» вместе с самоубийцами-облаками и опускающейся ночью, он чувствовал правоту своих подозрений. Весь видимый мир нес отпечаток таинственности. Кроме того, Кэрис все еще говорила во сне. Нет, не голосом Мамуляна, этим осторожным, увертливым, насмешливым голосом, который он так хорошо знал и ненавидел. Она вообще не произносила слов. Лишь странные звуки – царапанье крабов, шорох птиц, запертых на чердаке. Жужжание и царапанье, словно она или что-то в ней старалось вновь обрести забытый словарь. Хотя в этом не было ничего человеческого, он все же был уверен, что за всем этим скрывается Европеец. Чем больше он прислушивался, тем больше ему казалось, что он слышит приказания в этом бормотании, тем больше сонные звуки, которые она издавала, звучали так, словно небо пыталось обрести речь. Эта мысль заставляла его холодеть. И вот за ночь до ночи этих бегущих облаков он проснулся от испуга около четырех утра. Это были ужасные сны, и конечно, он знал, что они будут приходить к нему еще очень много лет. Но сегодня они не были ограничены его головой. Они были здесь. Они были сейчас. Кэрис не было рядом с ним на узкой кровати. Она стояла посередине комнаты, глаза ее были закрыты, ее лицо дрожало мелкой, необъяснимой дрожью. Она снова разговаривала или по крайней мере пыталась, и на этот раз он знал без тени сомнения, что каким-то образом Мамулян был все еще в ней. Он назвал ее по имени, но она не проявила ни малейшего признака пробуждения. Поднявшись с кровати, он направился к ней, но лишь только он пошевелился, воздух вокруг них, казалось, стал заполняться темнотой. Ее речь ускорилась, и он почувствовал, как темнота сгущается. Сдавило лицо и грудь, глаза защипало. Он снова произнес ее имя, на этот раз громко, почти крича. Ответа не было. Вокруг нее заметались тени, хотя в комнате не было света, который мог бы сформировать их. Он уставился на ее бессвязно бормочущее лицо: тени походили на те, что отбрасывает свет, проходящий через ветви, нагруженные соцветиями, так, словно она стояла в тени дерева." Это Баркер. Прекрасно же, не? --- Source: [https://yvision.kz/post/uelbek-sorokin-barker-lyubimaya-troica-813287](https://yvision.kz/post/uelbek-sorokin-barker-lyubimaya-troica-813287)