--- title: "Трагедия «маленького человека» (ч. II)" description: "(«Поедем в Алма-Ату, где ходят люди с изюмными глазами» – Мандельштам) Центральной фигурой повести «..." author: "makgalal" published: "2014-10-30T08:04:56+00:00" modified: "2014-10-30T08:04:56+00:00" locale: "ru" canonical_url: "https://yvision.kz/post/tragediya-malenkogo-cheloveka-ch-ii-436729" markdown_url: "https://yvision.kz/post/tragediya-malenkogo-cheloveka-ch-ii-436729/markdown" site_name: "Yvision.kz" --- # Трагедия «маленького человека» (ч. II) > («Поедем в Алма-Ату, где ходят люди с изюмными глазами» – Мандельштам) Центральной фигурой повести «... («Поедем в Алма-Ату, где ходят люди с изюмными глазами» – Мандельштам) Центральной фигурой повести «Египетская марка» изображен Петербург рокового 1917 года, который «объявил себя Нероном и был так мерзок, словно ел похлебку из раздавленных мух». В метафоре заключено еще одно скрытое сравнение: люди для Петербурга-Нерона все равно что мухи. Главный герой повести Парнок, по прозвищу Египетская Марка, вращается в еврейской среде, ее же, главным образом ремесленническую, он нам и представляет. Это портной Мервис, отобравший у Парнока визитку за недоплату. Еврей-часовщик с грустными, как марципанные куклы, дочками. Он «сидел горбатым Спинозой и глядел в свое иудейское стеклышко на пружинных козявок». Тетя Вера – «странной породы людей, враждебно привязанных к чужой жизни… Появляясь в доме, она машинально начинала сострадать». «Страховой старичок» Гешка Рабинович, который «с легкостью болонки бегал по лестницам и страховал на дожитие». Чем-то зависящий от его отца «маленький человек» Шапиро, «ниже его на социальной лестнице стояли одни артельщики». Как видим, все выразительные, неповторяющиеся образы, скупо очерченные точными мазками рукой большого и самобытного художника, с ироничным к тому же мышлением. Я таки слышу в оригинальной характеристике персонажей юмористические интонации Жванецкого. Ко всем прочим присовокупим в некотором роде соперника нашего героя – ротмистра Кржижановского, которому незаконно достались и визитка, и рубашки, и даже девушка Парнока. Вероятно, потому, что революционные солдаты выбрали бывшего ротмистра в полковой комитет, и теперь он представитель новой власти. «По домам ходят меньшевики-оборонцы, организуя ночное дежурство в подворотнях. И страшно жить и хорошо!». Как ловко писатель подбирает слова: «оборонцы» в «подворотнях», и вот уже невольно появляется производное – «оборотни». В своей родословной Парнок перечисляет известных личностей, имевших литературную прописку в Петербурге. Капитана Голядкина (из «Двойника» Достоевского), коллежских асессоров («Нос» Гоголя), которым «мог Господь прибавить ума и денег» («Медный всадник» Пушкина). Лукавый прием указывает не только на условность родословной, но и на преемственность в творчестве. Мандельштам старательно, может быть, даже нарочито следует канонам жанра. Он так же обыгрывает «стыдную ситуацию», которую остро переживает сентиментальный, щепетильный «маленький человек» из литературной классики. У Гоголя это эпизод с пуговицей («Шинель»), оторвавшейся от ветхого мундира бедного чиновника, за который он терзается стыдом. Эта пуговица – последний штрих позора – еще и покатилась под стол начальника. У героя «Египетской марки» из-под носа увозит его девушку ротмистр Кржижановский. «Скандалом называется бес, открытый русской прозой или самой русской жизнью в 40-х что ли годах. Это не катастрофа, но обезьяна ее… Пропала крупиночка: гомеопатическое драже… эта дробиночка именовалась честью». Реминисценция «не катастрофа, но обезьяна ее» восходит к тезису: «дьявол есть обезьяна Бога». Но, несмотря на обкатанный сюжет, коллизия повести все же оригинальная. Парнок не самая незначительная в социальном плане фигура. Правда, в данное время он не у дел, еще только вынашивает план ( по всему видно, неосуществимый) поступления в греческое посольство драгоманом. Это рафинированный интеллигент, аристократ духа, музыкант и поэт, как и сам писатель, – повесть в значительной степени автобиографична. Но он так же испытывает «враждебность среды» и страх перед жизнью. «Больше всего на свете он боялся навлечь на себя немилость толпы. Есть люди почему-то неугодные толпе, она отличает их сразу, язвит и щелкает по носу». («А еще очки/шляпу надел!». – М. Г.) Кого «их»? Не принадлежащих усредненному большинству наманикюренных и брезгливых интеллигентиков, изъясняющихся исключительно на выспреннем птичьем языке. В этом пафос и трагедия нашего благородного героя. История «маленького человека», по Мандельштаму, это драма одинокого человека с высокой моралью и незаурядным мышлением, вызванная колоссальным разрывом между передовой мыслью и отсталым сознанием масс. Тема, возможно, подсказана стихотворением Пушкина «Поэт и толпа» (чернь), о котором Мандельштам размышляет в статье «О собеседнике». Однако наш добровольный изгой не чета «угловому» человеку, Голядкину, отгородившемуся от внешнего мира. Напротив, он осуждает иждивенческую позицию обывателя. «Ведь есть же на свете люди, которые к современности пристегнуты как-то сбоку… Такие люди не почувствуют себя взрослыми и в тридцать лет… Им бы всю жизнь прожить где-нибудь на даче у хороших знакомых». В приведенном отрывке слышатся отголоски чеховских мотивов. Мандельштам как будто путает читателя и насмехается над ним: образ жизни легкомысленного повесы можно отнести и на счет героя повести. Но тогда не будет соответствовать логике характера следующий его поступок. Превозмогая страх перед толпой, Парнок лихорадочно пытается предотвратить самосуд падкой до провокаций и скорой на расправу сплоченной черни над несчастным карманным воришкой. Привычное, наверное, дело при анархии 1917 года, когда правительство, государство «словно уснуло, как окунь». Он мечется в поисках телефона и вдруг наткнулся на уже известного нам бывшего ротмистра Кржижановского – какая-никакая, а все-таки власть. «Парнок бросился к нему, как лучшему другу, умоляя обнажить оружие». Но самонадеянный бывший офицер царской армии, плебей по натуре и флюгер, равнодушен ко всему, что не сулит ему личной выгоды. И тут стоит задуматься над тем, кого выбирает себе в вожди с темным неразвитым сознанием неграмотное большинство? Пролетарский принцип большинства, оказывается, очень сомнительного свойства. Мне понятна тоска Мандельштама по античной культуре, когда превалировал другой критерий: «Один стоит тысячи, если он лучший». Когда старцы были мудрыми, а юношество грезило «о подвигах, о доблести, о славе». Филологи Ruthenia «расклевали» каждое слово повести. Но филология не принадлежит к точным наукам, и потому исследования в этой области неизбежно грешат субъективизмом. «Автор «ЕМ» анимировал тициановский «Концерт» (Palazzo Pitti): по его желанию рты персонажей картины раскрылись в пении. По видимому, здесь мы имеем дело с поэтикой сознательной неточности» ([www.ruthenia.ru/document/551036.html](http://www.ruthenia.ru/document/551036.html)). Полагаю, что нет здесь неточности. А есть забавное напоминание о теории Лессинга, изложенной в трактате «Лаокоон, или О границах живописи и поэзии» (почему Лаокоон не кричит?). Косвенной ссылкой на Лессинга писатель хочет сообщить своему читателю, что он берет его в сотворчество. Следуя эстетическим заветам теоретика искусства, Мандельштам целенаправленно воздействует на подсознание читателя. Художник, изображающий действие в момент наивысшего напряжения, не возбудит нашего воображения. И потому автор отходит от натуралистического описания собственно казни, жестокой и отталкивающе безобразной. А вместо этого разворачивает панорамное полотно. «Несметная, невесть откуда налетевшая человечья саранча, вычернила берега Фонтанки… Тысячи глаз глядели в нефтяную радужную воду, блестевшую всеми оттенками керосина, перламутровых помоев и павлиньего хвоста». Читателю остается дополнить картину, как через минуту-другую по воле беспощадной толпы в этой «радужной воде» найдет свой последний покой замызганный воришка. Да благоразумно пытавшийся предотвратить самосуд Парнок мысленно произнесет над ним снисходительным тоном прощальную речь. «Погулял ты, человечек, по Щербакову переулку, поплевал на нехорошие татарские мясные, повисел на трамвайных поручнях, поездил в Гатчину к другу Сережке, походил в баньку и в цирк Чинизелли, пожил ты, человечек, – и довольно». Так распорядилось с искаженным пониманием справедливости необразованное большинство. Жестокость есть бесспорный признак отсталости, варварства. Биография казненного, конечно же, не конкретная, это типичный портрет «босяка» с окраин Петербурга. Добиваясь краткости и прозрачности слога, писатель безжалостно вычеркивает лишние подробности, порой даже не дописывает фразы: «Тоже выискался Руссо!» – «…принес свою «Исповедь» – восстанавливается из контекста. Ехидная, обидная фраза, презрительно брошенная в лицо новичку маститыми литераторами, не соизволившими даже прочитать рукопись Ипполита. В связи с наметившейся тенденцией в творчестве Мандельштама, вспоминается байка про Достоевского. Когда к писателю приставали с претензиями, что он пишет непонятно, классик им безапелляционно отвечал: «Я пишу для образованного читателя». Герой «Египетской марки» по понятным причинам не мог рассчитывать на признание толпы, поэтому «он писал не для публики и не для критики, а для маленькой усатой матери, которая его боготворила». Шаржированный портрет Парнока прямо-таки изумляет – самоиронии автору не занимать: «У него был обиженный и надменный вид, словно он только что вернулся с приличных еврейских похорон». Но предположение, о котором упоминает литературовед А. Бахрах, позволяет думать, что это не авторский шарж, а портрет поэта Валентина Парнаха, с которым у Мандельштама было поразительное сходство. Версию, что Парнах мог послужить писателю прототипом, подтверждает вариативное написание фамилии – Парнах и Парнок – в первоначальной редакции рукописи. Отсюда и намек на «двойничество» в повести. «Египетская марка» изысканная, причудливая, миниатюрная (для романа) вещица с прозрачным, словно «брюссельское кружево», стилем – то ли стихи в прозе, то ли проза в стихах. «Жизнь пронеслась по обманному вызову, как грохочущий ночью пожарный обоз» – разве это не стихи? Стихи высшей пробы. Многозначная метафора с глубоким философским смыслом. Без нашего согласия нас вызывают к существованию. Но жизнь оказывается обманом, как ложный вызов пожарки. Еще и пронеслась в неведении, как во тьме ночи, так ничего и не объяснив. Мысли, возможно, навеянные писателю смертью итальянской певицы, не вынесшей суровой русской зимы и умершей от воспаления легких во время гастролей в Петербурге. Будто оправдываясь перед читателем, автор объясняет своеобразие стиля неимением дара к связном рассказу. Поэт-лирик в нем преобладает над прозаиком, к тому же он принципиально не желает думать ни о плане, ни о композиции. «Повесть, как наша жизнь, без фабулы и героя» – объясняет ее специфику сам автор (более конкретно об этом Мандельштам пишет в статье «Конец романа»). Замечу, что герой повести – интеллектуал. А интеллектуалы, как правило, бездеятельны, они живут «головной» жизнью, и работа их связана с головой. «Парнок не знал жизни, ему ее подменили»: жизнь он прожил по книгам (как мне это знакомо). И оттого Парнок был не только «жертвой заранее созданных концепций о том, как должен протекать роман», но и во власти книжных ассоциаций. Мышьяк в канале зуба у него живо ассоциируется с отравившейся мышьяком мадам Бовари, и следом еще одна книжная связь – «младшей сестры нашей гордой Анны» (Карениной). События, сопровождающие героя, самые обыденные: посещение зубного врача, портного, прачечной, парикмахерской, – не стоящие внимания житейские мелочи. Но при этом непрерывный «поток сознания», разнообразное течение неординарных мыслей, воспоминаний. В черновике сохранился эпизод, сообщающий о том, что Парнок пригласил даму в театр. Предстоящее событие послужило бы мотивацией к суетным приготовлениям – портной, прачечная, парикмахерская. Но автор его вычеркнул, значит, мотивация ему не важна. Видимо, событийный ряд, материальная составляющая для него второстепенны. Они вроде ботинок, к которым прикрепляются скользящие, как сталь коньков «Нурмис», – мысли. Как драгоценная Чаша Грааля, череп человеческий с развитыми мозгами – «чаша чаш мыслью пенится» (Мандельштам «Стихи о неизвестном солдате»). Попробуйте прочитать Мандельштама, «как он написал, а не так, как того требуют ваши душевные потребности и позволяют умственные способности» (высказывание писателя о творчестве Пушкина). Непосильная задача. Его проза вовсе не линейная, пущенная в длину, как поезд по рельсам, а многомерная, уходящая в глубину. Она такая же, как и проза Чехова, сравнимая с айсбергом, 7/8 которого скрыто под водой. Мандельштам , как и Андрей Белый в романе «Петербург», подтрунивает над читателем, водит его за нос, – он постоянно «раздваивается». «Господи! Не сделай меня похожим на Парнока! Дай мне силы отличить себя от него». Герой повести (или сам автор?) мыслитель, думающий о политике, искусстве, литературном творчестве, поэт с обостренным восприятием действительности и горячечным воображением. «Знакомо ли вам это состояние? Когда у всех вещей, словно жар, когда они все радостно возбуждены…» – «Да не дай Бог!» – скажете вы. И только с такой же болезненно-утонченной психикой поэт, скажем, Верхарн, которому чудится, будто «поля в бреду», – ответит утвердительно. Адекватно понять художника в состоянии равная ему по величине личность. Когда я читаю высокомерные отзывы о повести: «Эстетство в худшем смысле слова» – мне становится обидно за писателя. «Первое разобщение с людьми и с собой», когда Парнок понял, что люди друг друга не слышат, т.е. не понимают: человек человеку – инобытие. Догадка пришла к нему очень рано, еще в детстве, когда мальчиков одевали в ватные доспехи, укутывая до глухоты для прогулок зимой, «снаряжали, как рыцарей на турнир». Ко мне пришла значительно позже. Чему способствовало громкое, пошлое, надо сказать, радио, не выключающееся у моих соседей с утра до вечера. Тогда меня осенило, что им они заполняют пустоту в своей голове, напрочь лишенной мыслей. Повествователь делится с нами догадкой, что мы, не замечая того, живем, как во сне, – в обратную сторону. Для тех, кто, как Парнок, живет воспоминаниями, время действительно движется вспять. И хронология событий в повести оказывается в обратном порядке. Если вы проследите по повести линию оперной дивы Анджиолины Бозио, то заметите, что в I главе Мандельштам пишет о ее смерти, отпевании, почестях. А в VII главе – об агонии, ее лебединой песне. В самом начале повести рассказчик с грустной иронией сообщает о «неудавшемся домашнем бессмертии». Словно в медленном пожаре, исчезали фамильные ценности. «Лизало холодное белое пламя спинки зеркал с ярлычками судебного пристава…» – материальное состояние семьи приходило в упадок. «Но как оторваться от тебя, милый Египет вещей?». Кроме книжных ассоциаций в повести нити понятийных связей тянутся и к его собственным стихам. Например, о скрытом содержании сна, где Парноку видится вереница карет «под низким суконным небом», вразброд едущих на еврейскую свадьбу. А его, ребенка, поместили с чужой семьей – мотив бесприютности (жизнь среди чужого этноса). Среди прочего барахла и денег, приготовленных к свадьбе, везут еще и какие-то пустые клетки (в последней редакции автор их вычеркнул). В стихотворении «Образ Твой, мучительный и зыбкий» у Мандельштама есть прозрачный намек на пустую грудную клетку, без души, без Бога. «Божье имя, как большая птица, вылетело из моей груди. Впереди густой туман клубится, и пустая клетка позади». Тоскливая картина свадебного кортежа аллегорическая: люди везут «жениху» (так в Библии иногда величают Бога) вместо души ненужное Ему накопленное богатство. И «милый Египет вещей» того же порядка. По Библии, Египет всегда поклонялся «золотому тельцу» – мамоне и колдовал: колдовству египтян обучил дьявол. Католичество основательно скорректировало мировоззрение поэта. Причем крещение было вынужденным, иначе для него были закрыты двери Петербургского университета. Мне вспоминается свой опыт идеологического давления: нас так же, взашей, увещевали вступать в комсомол. «Он (Парнок) часто привязывался душой к ненужным вещам». Эта черта характера говорит лишь о его сентиментальности. Нет ничего плохого в вещах, тем более что они «создаются не только по закону материальной необходимости, но и по законам красоты» (Маркс). Опасаться надо фетишизма вещей. Даже в ответственный момент жизни, досадует Парнок, нас преследуют неподходящие моменту мысли. И наоборот, в неподходящий момент вдруг приходят глубокие мысли. «А парикмахер… ляпал прямо на темя ледяным миром… и – матушка, пожалей своего сына – забирался под воротник». Цитата «матушка, пожалей своего сына» отсылает к повести Гоголя «Записки сумасшедшего». Но Мандельштам резко меняет интонацию: «Петербург, ты отвечаешь за бедного твоего сына!». Он обращается к Петербургу-Нерону как символу деспотичной, враждебной «маленькому человеку» власти. В шкуре Башмачкина был не только Мандельштам или Гоголь, но и затравленный, павший жертвой придворных интриг Пушкин. (Страдалец снова «пал, оклеветанный молвой». На сей раз по вине местных циников, осквернивших светлую память поэта гнусным пасквилем на него. И глумливо оправдывающихся при этом: мол, не различаем похотливые ласки педерастов или омерзительные лобзания кремлевских маразматиков от чисто дружеского приветствия). Автор напоминает о судьбе Пушкина в кажущемся проходным эпизоде, где Парнок подтрунивает над наивной, неудавшейся картиной Петра Бореля, на которой изображен раненный на дуэли поэт. Таким образом и биография русского поэта-петербуржца тоже вплетена в кружевную ткань повести. Присутствовавший у смертного одра вначале Пушкина, а затем и Гоголя проницательный Тургенев констатировал: «Умерли не потому, что смерть пришла, а потому, что жить не хотели». Дерзкого Тургенева потом арестовала царская охранка за то, что он «посмел» в надгробной речи назвать Гоголя великим. Из самого сердца, дрожащего и стонущего, как натянутая струна, идет эта жалоба: «Дайте мне тройку быстрых, как вихрь, коней!.. взвейтесь, кони, и несите меня с этого света!.. Вон небо клубится передо мною; звездочка сверкает вдали; лес несется с темными деревьями и месяцем; сизый туман стелется под ногами; струна звенит в тумане… нет мне места на этом свете!» – а это разве не стихи, концовка гоголевской повести «Записки сумасшедшего»? Фантастический полет коней в ночном небе, несущихся с этого нестерпимо жестокого света на тот. Волшебно-поэтическая картина с печальной символикой перекочевала сначала в роман Аверченко «Шутка Мецената», а затем «Мастер и Маргарита». Сдается мне, что Булгаков мастерски переработал «Шутку Мецената». Параллели: Меценат у Аверченко; это Воланд у Булгакова; поэт Куколка – Есенин у Аверченко; Мастер – поэт Мандельштам у Булгакова. У поэта есть пророческие строки: «Немногие для вечности живут» (ст. «Паденье – неизменный спутник страха»). Видимо, осознавая себя одним из немногих, Мандельштам пустил свою жизнь под откос. Иначе чем можно объяснить отчаянно смелые выпады против тирана – «кремлевского горца»? Конечно, еще и нежеланием отречься от себя, от своих благородных принципов. В 1937-м написать такие стихи: «Будет губить разум и жизнь Сталин» (ст. «Если б меня наши враги взяли») – все равно что добровольно ступить на голгофу. Благородный маленький человечек бросил вызов системе, и был безжалостно ею раздавлен. Словно герой Чарли Чаплина из фильма «Новые времена», перемалываемый шестеренками и валами огромной скрежещущей машины, – зловещего символа капиталистической государственной системы. Уничижительная метафора человека в восприятии «отца народов» как «винтика» самого вождя очень точно характеризует – как «машину казни» из аллегорической новеллы Кафки «В исправительной колонии». Про «дрязги коммунального Парнаса» и взаимоотношения бескомпромиссного Мандельштама с писателями-прихлебателями написал Булгаков в «Мастере и Маргарите». В статье «Четвертая проза» Мандельштам с юношеской запальчивостью и прямотой признается: «Все произведения мировой литературы я делю на разрешенные и написанные без разрешения… Писателям, которые пишут заранее разрешенные вещи, я хочу плевать в лицо… Этим писателям я бы запретил вступать в брак и иметь детей. Как они могут иметь детей – ведь дети должны за нас продолжить, за нас главнейшее доказать – в то время как отцы запроданы рябому черту (лицо у Сталина было изрыто оспой. – М. Г.) на три поколения вперед». Разрешенная литература (вернее, ангажированные писатели) «помогает начальникам держать в повиновении солдат, помогает судьям чинить расправу над обреченными», лицемерной лестью способствует «культу личности» и оболваниванию масс. Это они, карманные писатели, «винтики» репрессивной государственной машины. В то время как писатели-прихвостни антинародной власти по ее науськиванию («Вдарь, Васенька, вдарь!») травили наиболее совестливых и правдивых своих собратьев по перу – Платонова, Бабеля, Зощенко и других, – Мандельштам наперекор завистливой толпе приспособленцев дерзко, с вызовом писал в «Четвертой прозе», датированной 1930-31гг. : «Я требую памятника для Зощенко». Там же есть у него строки, дышащие совершенно детской непосредственностью и восхищением: «Я бы читал по дороге самую лучшую книгу Зощенко и радовался, как татарин, укравший сто рублей». Наверное, подтекст юмористичной фразы поясняет другая известная шутка: «Он книг не читал и потому чужих мыслей не крал». Мандельштам с юмором обыграл слово «романес» – «цыгане», обозвав примазавшихся к литературным кругам графоманов «вороватой цыганщиной писательского племени», намекая на пристрастие к плагиату. Цензуру же уподобил известному обряду: «безобразный гнусный ритуал… литературное обрезание, или обесчещенье». Михаил Булгаков, увековечивший поэта в Мастере, интуитивно почувствовал какую-то связь между трагической судьбой Мандельштама и Христа. Но, не зная Библии, он и не догадывался, что такие люди, как Мандельштам, и есть тот самый, персонифицированный библейский Христос (избранные у Бога). Текст Библии бивалентный: один смысл прямой, другой аллегорический. Автор популярного романа настолько переврал Евангелие, что пострадавшие от козней дьявола его незадачливые герои к нему же, дьяволу, и идут за помощью. Образ реального Мастера мне представляется более величественным. Жаль, что избранных очень мало на земле, а то бы история человечества была совсем другой. «Если бы послушались Меня, – говорит Создатель отвернувшимся от него своим чадам, – жизнь ваша была бы, как река, а мысли, как волны» (Исайя). --- Source: [https://yvision.kz/post/tragediya-malenkogo-cheloveka-ch-ii-436729](https://yvision.kz/post/tragediya-malenkogo-cheloveka-ch-ii-436729)