--- title: "ремарк" description: "Как же все-таки он прекрасен. Знаете, у меня вот лежит все время на разных поверхностях дома \"Черный..." author: "shabaldina" published: "2010-08-05T10:47:37+00:00" modified: "2010-08-05T10:47:37+00:00" locale: "ru" canonical_url: "https://yvision.kz/post/remark-63143" markdown_url: "https://yvision.kz/post/remark-63143/markdown" site_name: "Yvision.kz" --- # ремарк > Как же все-таки он прекрасен. Знаете, у меня вот лежит все время на разных поверхностях дома "Черный... Как же все-таки он прекрасен. Знаете, у меня вот лежит все время на разных поверхностях дома "Черный обелиск". Я ее иногда просто открываю наугад и читаю 2-3 страницы. Поскольку в ней нет как такового четкого развития сюжета, это нормально. Но боже мой, как же он прекрасен. Эти мысли. Этот перевод. Это настроение - немного меланхолии, но никакого отчаяния, несмотря на то, что действие происходит в годы после первой мировой войны, в Германии дикая инфляция, экономика в разрухе, война проиграна, люди пытаются как-то выжить. И выживают. Нет, моим убогим языком про это писать невозможно. Вот только что прочитала поистине прекрасный диалог главного героя со священником. Вроде бы - никаких революционных мыслей. Но так вкусно. Да, Ремарк - это вкусно. Я сейчас страдаю некоторой меланхолией, и вы знаете, Ремарк - Ремарк, он примиряет меня с жизнью. Кому интересно, отрывок под катом. ``` Бодендик, словно большая черная кошка, пробирается сквозь туман. - Ну как? - игриво спрашивает он. - Все еще стараетесь исправить этотмир? - Я наблюдаю его. - Ага! Видно, что философ! И что же вы находите? Я смотрю на его веселое лицо, красное и мокрое от дождя, оно сияет из-подшляпы с отвисшими полями. - Нахожу, что за две тысячи лет христианство очень мало продвинулочеловечество вперед, - отвечаю я. На миг лицо Бодендика, выражающее благоволение и сознание своегопревосходства, меняется, затем становится прежним. - А вы не думаете, что, пожалуй, еще слишком молоды для подобныхсуждений? - Верно, а вы не находите, что ставить человеку в вину его молодость -самое неубедительное возражение, какое можно придумать?! Других у вас нет? - У меня есть множество других. Но не против подобной нелепости. Разве выне знаете, что всякое обобщение - признак легкомыслия? - Верно, - устало соглашаюсь я. - И сказал я это только потому, что идетдождь. Но все же в этом есть какая-то правда. Вот уже больше месяца, как я,когда не спится, занимаюсь изучением истории. - Почему? Тоже потому, что время от времени идет дождь? Я игнорирую этот безобидный выпад. - Оттого что мне хотелось уберечься от преждевременного пессимизма инекоторого отчаянья. Не каждому дано с простодушной верой устремлять свойвзгляд поверх всего на Пресвятую Троицу, не желая замечать, что мы темвременем усердно заняты подготовкой новой войны, хотя только что проигралипредыдущую, которую вы и ваши коллеги различных протестантских толков во имяБожье и любви к ближнему благословили и освятили: допускаю, что вы делалиэто не так громогласно и с некоторым смущением, а ваши коллеги военные - тембодрее позвякивая крестами и пылая жаждой победы. Бодендик стряхивает капли дождя со своей черной шляпы. - Мы приносим умирающим на поле боя утешение - вы об этом как будтосовсем забыли. - Не надо было допускать побоища. Почему вы не объявили забастовку?Почему не запретили своим прихожанам участвовать в войне? Вот в чем был вашдолг! Но, видно, времена мучеников миновали! Зато когда я бывал вынужденприсутствовать на церковной службе в окопах, я очень часто слышал моления опобеде нашего оружия. Как вы думаете, Христос стал бы молиться о победегалилеян над филистимлянами? - Должно быть, дождь пробуждает в вас повышенную эмоциональность исклонность к демагогии, - сдержанно отвечает Бодендик. - И вам, как видно,хорошо известно, что с помощью ловких пропусков, извращений и одностороннегоистолкования можно вызвать сомнение в чем угодно и опровергнуть все насвете. - Известно. Поэтому я и изучаю историю. В школе и на уроках Закона Божиянам постоянно рассказывали о темных, первобытных и жестоких дохристианскихэпохах. Сейчас я снова читаю об этом и нахожу, что мы от тех времен недалекоушли, - я оставляю в стороне развитие науки и техники. Но и их мы используемглавным образом для того, чтобы убивать как можно больше людей. - Если хочешь что-нибудь доказать, милый мой, всегда докажешь. И обратное- тоже. Для всякой предвзятой точки зрения всегда найдутся доказательства. - Тоже знаю, - говорю я. - Церковь подтвердила это блестящим образом,когда расправилась с гностиками. - С гностиками! А что вы знаете о гностиках? - спрашивает Бодендик соскорбительным удивлением. - Достаточно, и я подозреваю, что они представляли собой самую терпимуючасть христианства. А все, чему до сих пор меня научила жизнь, - это ценитьтерпимость. - Терпимость... - подхватывает Бодендик. - Терпимость, - повторяю я. - Бережное отношение к другому. Пониманиедругого. Пусть каждый живет по-своему. Но терпимость в нашем возлюбленномотечестве звучит, как слово на незнакомом языке. - Короче говоря, анархия, - отвечает Бодендик вполголоса и вдруг оченьрезко. Мы стоим перед часовней. Свечи зажжены, и пестрые окна утешительнопоблескивают сквозь налетающий порывами дождь. Из открытых дверей доноситсяслабый запах ладана. - Терпимость, господин викарий, - говорю я, - это вовсе не анархия, и выотлично знаете, в чем разница. Но вы не имеете права допустить ее, так как вобиходе вашей церкви этого слова нет. Только вы одни способны дать человекувечное блаженство! Никто не владеет небом, кроме вас! И никто не можетотпускать грехи - только вы. У вас на все это монополия. И нет инойрелигии, кроме вашей! Вы - диктатура! Так разве вы можете быть терпимыми? - Нам это и не нужно. Мы владеем истиной. - Конечно, - отвечаю я, указывая на освещенные окна часовни. Вы даете вотэто! Утешение для тех, кто боится жизни! Думать тебе-де больше незачем. Явсе знаю за тебя! Обещая небесное блаженство и грозя преисподней, вы играетена простейших человеческих эмоциях, - но какое отношение такая игра имеет кистине; этой фата-моргане, обольщающей наш ум? - Красивые слова, - заявляет Бодендик, он уже давно обрел прежниймиролюбивый, снисходительный и слегка насмешливый тон. - Да, все, что у нас есть, - это красивые слова, - отзываюсь я,рассерженный на самого себя. - Но и у вас - только красивые слова. Бодендик входит в часовню. - У нас есть святые таинства... - Да... - И вера, которая только болванам, с их скудными мыслишками - пищеварениееще тормозит их, - кажется глупостью и бегством от жизни; так-то, безобидныйдождевой червь, роющийся на пашнях пошлостей! - Браво! - восклицаю я. - Наконец-то и вы заговорили языком поэзии.Правда, она в духе позднего барокко. Бодендик вдруг начинает хохотать. - Дорогой Бодмер, - заявляет он. - За почти два тысячелетия существованияцеркви не один Савл обратился в Павла. И мы повидали и одолели не такихкарликов, как вы. Продолжайте, бодро ползите дальше. В конце любого путистоит Бог и ждет вас. И этот упитанный человек в черном сюртуке исчезает вместе со своимзонтиком в ризнице. А через полчаса, одетый причудливее, чем гусарскийгенерал, он снова выйдет оттуда и будет исполнять роль представителя ГосподаБога. Вся суть в мундире, говорил Валентин Буш после второй бутылкиИоганнисбергера, в то время как Эдуард Кноблох все больше предавалсямеланхолии и мечтам о мести, - только в мундире. Отними у военных мундир - ине найдется ни одного человека, который захотел бы стать солдатом. ``` --- Source: [https://yvision.kz/post/remark-63143](https://yvision.kz/post/remark-63143)