--- title: "МНЕ ЗЛОБНО И СВЕТЛО" description: "Когда меня спрашивают, какой нынче главный вызов времени, что делать и отчего так тяжело на сердце ..." author: "Veriko" published: "2014-10-12T23:48:34+00:00" modified: "2014-10-12T23:48:34+00:00" locale: "ru" canonical_url: "https://yvision.kz/post/mne-zlobno-i-svetlo-433693" markdown_url: "https://yvision.kz/post/mne-zlobno-i-svetlo-433693/markdown" site_name: "Yvision.kz" --- # МНЕ ЗЛОБНО И СВЕТЛО > Когда меня спрашивают, какой нынче главный вызов времени, что делать и отчего так тяжело на сердце ... ![МНЕ ЗЛОБНО И СВЕТЛО](https://storage.yvision.kz/images/user/veriko/0WULlA5VGUVj8p5L55XN14Y8KcnXdJ.jpg) Когда меня спрашивают, какой нынче главный вызов времени, что делать и отчего так тяжело на сердце и так муторно на душе, я вспоминаю Фрутеллу. Теперь я знаю точно, что она была посланец. Но вся проблема с посланцами, что их не сразу разглядишь и прочухаешь. Напротив, в силу присущей посланцам некоторой экстравагантности люди довольно часто принимают их за обыкновенных засранцев. Ленивы мы и не любопытны, что вы хотите... Фрутелла… Мы познакомились с ней на рынке, - в очереди в молочную лавку. Да, представьте себе, мы стояли с ней в одной очереди, хотя у нас изначально были разные цели и задачи. Она хотела мороженого, - чтобы идти по городу под флагом развевающихся волос – наушники в ушах, в плеере – какая-то ведьминская дичь - и скандализировать прохожих театрально-порнографическим поеданием этого продукта. А я собралась скромно купить 200 граммов сыра пармезан, поехать к себе на улицу Партизанскую, приготовить пирог по-фламандски и запустить им в богомерзкую рожу Таисии Борисовны. Впрочем, Таисия Борисовна к этой истории не имеет ни малейшего отношения, разве что к сыру. Каюсь, сначала мне подумалось, что именно такие существа должны являться грешникам из самого пекла ада, материализовавшись в изнемогающей от жары очереди за мороженым на Центральном рынке. Эта девка стояла за мной и сверлила мой затылок. Наверное, хотела добраться до мозга и сожрать его. У нее были светло-голубые глаза – холодные как льдинки. Глаза, густо обведенные черным карандашом. Презрительный породистый нос. Дивная кожа. Длинные волосы собраны сзади в хвост. Когда Фрутелла мотала головой, ее хвост хлестал стоящих сзади граждан по мордасам. Наглая сучка. Про таких моя бабушка говорила: нассыт в глаза и скажет - божья роса. Стоящие сзади очень приличные мужчины терпели эти бичевания с безропотностью александрийских рабов на галерах. Потому что Фрутелла была роскошна. Настолько роскошна, что рабы понимали: эта кобылка рождена для того, чтобы хлестать окружающих своим хвостом. Рабы терпели и даже старались незаметно подставить под бичевание левую щеку. А потом – правую. И снова – левую. И тихо, незаметно и очень прилично оргазмировали. Я долго выбирала сыр. Мне было крайне важно, чтобы он был отменного качества. Не слишком соленый. Слоистый, как слюда. А когда вытащила кошелек, чтобы расплатиться – эта особа вклинилась между мной и прилавком и томно спросила: «А… скажжжжжи… что лучше – фрутелла или морозпродукт?». «Что за глупый вопрос? Конечно, фрутелла», - подумала я. А вслух сухо сказала: - Не представляю, о чем это вы? - Это фруктовый лед, – ее глаза затуманились и стали бархатными. Рабы сзади тяжело задышали. Тут я должна сделать отступление и сказать, что тут я сделала вторую ошибку, - я приняла Фрутеллу за лесбиянку. А вы бы на моем месте за кого бы ее приняли? Как художница и человек, читавший Хелен Уолш, я, конечно, толерантно потупилась. Но как среднестатистическая замужняя женщина, знаете, - я испугалась. Сильно испугалась, даже в пот бросило. Потому что меня вдруг к ней потянуло. Меня засасывало в горнило ее молодого магнетизма, как вылетевшую из шкафа моль засасывает деятельный шлаг пылесоса. Я бросилась наутек, прижав к груди свой пармезан. Предварительно выдавив великосветскую улыбку и пожелав Фрутелле удачного выбора. Сердце бешено колотилось, мне казалось, весь рынок видит мой позор и осуждает меня. Даже торговец яблоками и урюком почему-то не пропел свою обычную привечающую мантру. А тетки в колбасном ряду и вовсе злорадно осклабились. Фрутелла вынырнула откуда-то из-за левого плеча где-то в районе парковки и спросила: - Ты не на машине? Хочешь, я провожу тебя до дома? Помогу нести сумку? Сумка у меня была не тяжелая. Я сказала: - Пошла бы ты... Хотя… в конце концов, чем я рисковала – парой кэге яблок, пакетом ряженки и сыром для Таисьи Борисовны? Фрутелла оказалась студенткой. Была на моей выставке. Ей понравилась одна картина. - Ну, та, в лиловых тонах. Суицидальная. Почему, когда на нее смотришь, становится злобно и светло? - Ты хотела сказать: больно и светло? - Я всегда говорю то, что говорю, - обиделась Фрутелла. Я промолчала. Для меня было неожиданностью, что Фрутэлла умеет испытывать боль. Картину в лиловых тонах я написала, когда умер, не родившись, мой ребенок. А мой близкий друг-художник Тоша развернул против меня анонимную травлю на местном интернет-форуме под девизом, что я бездарная художница и вообще какая-то блядь. Травлю восторженно подхватили Тошины хомяки, и даже кусками перепечатали в городской газете в статье под странным названием «Давай, до свиданья!» с не менее странным резюме ведущей журналистки Елены Беспокойной: *«Сумеет ли ранимая творческая натура псевдохудожницы пережить эту справедливую критику в свой адрес – покажет время».* В довершении ко всему врачи диагностировали у меня какую-то срань господню с пятисложным названием. Как потом выяснилось, все три события находились в причинно-следственной связи. Ребенка я не доносила, потому что опухоль. А Тоша оказался обычным завистником и мудаком, хорошо и грамотно осведомленным, куда и когда именно нужно бить человека, чтобы наверняка убить. Впрочем, в то время причинно-следственные связи мне были до лампочки. Мне просто тупо не хотелось жить. Люди в большинстве своем стали чужды и неинтересны. Я была заведенным часовым механизмом, который точно знает, что в определенный час взорвется. Но я не взорвалась. Уж не знаю почему. Посреди полугодового творческого простоя неожиданно и властно на белый свет попросилась та картина. Не думаю, что это был акт творчества в его общепринятом благородном значении. Скорее, это была чистой воды физиология. Меня вырвало на холст, - лиловыми красками и чудовищными образами, перед которыми меркнут кошмары Гойи. Но когда это случилось, мне действительно стало злобно и светло. Именно так – злобно и светло, - точнее не скажешь. «Хуюшки, - сказала я тогда миру. – Не сожрешь ты меня, не сожрешь!». И показала в окно дулю сразу из двух кулаков. Фрутелла вбежала в мою жизнь и в мою полутемную мастерскую с веселым нахальством беспризорной кошки. У нее, кажется, были родители. Но она про них не очень рассказывала. И несколько любовников, которых она по очереди то бросала, то подбирала. Но все это было «абсолютное не то». К родителям и любовникам она приезжала на летние каникулы из большого города, где училась в университете. Когда я спросила, на кого, Фрутелла ответила загадочно: «А не бери в голову!». По возрасту она вполне могла быть мне дочерью. Но только по возрасту. Уж моя дочь никогда бы не приставала к незнакомым людям на рынках. Фрутелла была дурно воспитана, это факт. В первый же вечер мы с ней напились до чертиков. Закусывали купленным для Таисьи Борисовны пармезаном. Плясали на столе под Кэти Перри, отнимая друг у друга бутылку и по очереди отхлебывая. В общем, тот вечер я помню смутно. Одно совершенно точно: секса между нами не было. Что было, спросите вы. А я не знаю, как это назвать. Что-то большее, чем секс. Близость за гранью близости. И неважно, что мы при этом говорили друг другу. Важно, что мы при этом чувствовали. А чувствовали мы совершенно в унисон. Фрутелла в то лето появлялась не часто. Но только тогда, когда действительно было нужно. Именно она, а не кто-то иной, держала меня за руку перед кабинетом УЗИ «до», и она, конечно же, она устроила дикую пляску «после», разлив посреди коридора ведро под проклятия уборщицы. Радость для меня долго потом ассоциировалась с ядреным духом больничной хлорки. Именно она стала моей главной натурщицей. Сидела как паинька в уголке мастерской с потухшей сигаретой, уткнувшись в свой айфон, а я делала поспешные зарисовки, пытаясь «схватить» ее грацию молоденького зверька. Она поселилась на моих холстах – огромное, в десяти кратном увеличении марсианское лицо: полузакрытые глаза и влажные губы. Мне хотелось писать ее каждый день. Мне хотелось запечатлеть ее в каждом жесте. В каждой гримасе. И еще вдруг так захотелось жить – страстно, взахлеб, как будто ты по пояс высунулась на полном ходу из машины, обжигаясь встречными потоками воздуха и радуясь их бешеному напору. Я поняла одну вещь, которая раньше даже не приходила мне в голову. Знаете, что делает людей по-настоящему близкими? Нифига не похожесть, не общие интересы, не умение выстраивать сложные компромиссы, ни обоюдные планы на будущее и даже не совместное прошлое. Кайф осознавать свою разность – вот что делает людей действительно близкими! Наслаждение от того, что в твою сумеречную клетку зашел другой зверь, - не такой как ты. Инаковый. Может быть, даже не зверь вовсе, - инопланетянин. И вы, слегка оправившись от первого шока, оглядываете и ощупываете друга дружку, дивясь и радуясь тому, какие вы разные. - Она когда-нибудь ограбит тебя, эта девка, – кисло предсказал муж. - Что у вас может быть общего? Ты знаешь, что про вас болтают? Остановись, пока не поздно, это мерзость, свинцовая мерзость! - делала большие глаза подруга детства. Уж в чем – в чем, а в свинцовых мерзостях моя подруга детства толк знала: в свое время она радостно рассказывала, что воплотила-таки давнюю мечту, чтобы ее отодрали на ночном пляже трое незнакомых мужиков. - На малолеточек потянуло? – вальяжно тянул друг-художник Тоша, к тому времени великодушно прощенный. – Понимаю, ух, как я тебя понимаю. Но ты всегда была чокнутой, если честно. Что я могла объяснить им? Как оправдаться? Разве я могла сказать им, что Фрутелла вовсе не преступная малолетка. И что она не мерзость. А что она - божья коровка. Божья коровка, полети на небо, дам тебе хлеба. Они бы все равно не поверили. Ведь, если говорить строго формально, мой муж оказался прав. Фрутелла все-таки стырила у меня из кошелька пять тысяч тенге перед тем, как уехать в этот свой город, где она на кого-то там училась. Это был единственный ущерб, если говорить языком полицейского протокола. А так все остались при своем. Ворона - со своим сыром. Лисица – со своими песнями... Вот кто-то, наверное, читает и думает: ну и какая в этом рассказе мораль? А вот и нет тут никакой морали. И не ищите. Можете ругаться и кидать в автора всем, что только подвернется под руку. Автор абсолютно неуязвим. *Автору злобно и светло…* **Иллюстрация Валерия КРЕСТНИКОВА.** --- Source: [https://yvision.kz/post/mne-zlobno-i-svetlo-433693](https://yvision.kz/post/mne-zlobno-i-svetlo-433693)