--- title: "It's a grey men's world" description: "Anastasia! Я верю, что ты позволишь мне называть тебя Nastja. Так привычней моей грешной душе. Да, к..." author: "argument" published: "2015-02-21T15:19:32+00:00" modified: "2015-02-22T05:38:21+00:00" locale: "ru" canonical_url: "https://yvision.kz/post/it-s-a-grey-men-s-world-472474" markdown_url: "https://yvision.kz/post/it-s-a-grey-men-s-world-472474/markdown" site_name: "Yvision.kz" --- # It's a grey men's world > Anastasia! Я верю, что ты позволишь мне называть тебя Nastja. Так привычней моей грешной душе. Да, к... *Anastasia!* Я верю, что ты позволишь мне называть тебя *Nastja*. Так привычней моей грешной душе. Да, к тому же, — мы с тобой почти друзья. Во-первых, я бы хотел извиниться. Извиниться за то, что долго молчал. Трудно поверить в это, но даже у меня могут возникнуть такие обстоятельства, что нет и пары минут, чтобы чиркнуть пару строк. Да и не хотел бы я отделываться парой строк, ведь ты достойна большего. История твоя достойна большего. И это… Во-вторых, я бы хотел поблагодарить тебя. Мы не так уж хорошо знакомы, но ты поведала мне свою судьбу, и откровенность твоя говорит о смелости. Даже если ты что-то утаила, то кто мог бы сказать, что ты недостаточно смела? Только тот, кто пережил подобное, и не утаил ничего. Но он-то как раз и не осудит тебя. Да и как можно тебя судить, за что? Это всё равно что обвинить оступившегося слепого в неуклюжести, прости мне подобное сравнение. Я видел и не такое, я знаю. В-третьих, позволь тебя остановить. Я не знаю, есть ли продолжение у твоей истории, и хочешь ли ты досказать ее до конца, но заранее прошу тебя — не надо. Я не хочу знать. Слишком многое всплывает в памяти моей. Откуда-то оттуда, из позапрошлой жизни. Я переживу, ведь пережил и не такое, я знаю. Но все же, и я опять прошу простить меня, не надо больше. Твоя боль — это твоя боль, и я не знаю, сможет ли кто-то помочь тебе, но я — точно не смогу. Не знаю, станет ли тебе легче, если я скажу, что таких историй — великое множество. С давних пор, ещё самых первых рабов очаровал сладкий запах плети. И по сей день, рабов нынешних очаровывает запах мелованной бумаги и дорогих чернил. Но запах, запах тот же! Он разлит в воздухе, я слышу его, и, я уверен, слышишь его и ты. Сможешь ли ты устоять теперь? Когда-то, в позапрошлой жизни, я был в зените славы. Не моей, но той всеобщей Славы, к которой я имел отношение лишь потому, что немногим раньше надел повязку на рукав, повязку правильного цвета. Вся власть была в моих руках, я сам был ее воплощением. Это было опьяняюще, кто бы захотел трезветь? Вот и я не хотел. Я был силен, и мне казалось, что весь мир лежит пред моими ногами, а небеса упираются в мои плечи. Я был счастлив. Это хмельное счастье вседозволенности… Я был не один, нас таких было много. И все одинаково пьяны, одинаково сильны, одинаково удачливы — ведь все мы имели отношение к всеобщей Славе. И пред нами трепетали те, кто не надел правильную повязку. Сам ли не надел, не захотел, или не успел — это уже было не важно. Мир был разделён на нас и не-нас. И мы побеждали. Мы были сильней. Да я один был сильнее всех, кто не носил повязки, вместе взятых. Это был триумф. Этот разделенный мир был наш, почти наш — мир мужчин в серых кителях. Это был цвет победы — серый цвет. Теперь мне больно писать об этом. Горькая усмешка кривит мой рот, когда я вспоминаю свою позапрошлую жизнь. Но я достаточно пожил, чтобы быть честным перед собой. И перед тобой, *Nastja*. Это был мир победившей серости. Эта мысль не нова, ее высказывали великие умы моего поколения, и поколения, пришедшего моему на смену. Но мне надо было прожить не одну жизнь, чтобы понять всю её глубину. И ужаснуться. Те властители жизни, триумфаторы и победители мира — были лишь победившей серостью. И я вместе с ними. Был. А потом — появилась она. Ее звали *Lucia*. Прекрасная молодая девушка, как и ты сейчас, на фоне облупившейся кафельной стены. В толпе тех, у кого не было на рукавах повязки правильного цвета. Что за нелепость, почему, *Nastja*, почему она была среди них? Более того, ее отец носил повязку самого неправильного цвета, какой только мог бы быть. Она была дочерью врага, но как же она была красива. И я обезумел. Стоит сказать, что безумие — весьма частое явление у таких, как я. Когда небеса давят на плечи — в голову врывается вся тьма Космоса, смешивается с хмельной иллюзией победы и навсегда отравляет душу. Я не был исключением и тут. Тогда мы все были одинаковы. Была ли это любовь? Позже — я так и думал, сейчас — я воздержусь, а тогда я боялся этого больше всего. Трудно вспомнить все те истязания, которым я подверг *Lucia*. Но ты можешь догадаться, я знаю. Это было не так сложно, как может показаться — ведь я был воплощенной властью, воплощенной силой, воплощенным триумфом! А она — лишь одной из тех многих, у кого не было на рукавах повязок правильного цвета. Она была всего лишь дочерью врага, но как она была красива. И мы оказались в одной постели. В моей, разумеется, не в лагерной койке. И она не отказала мне. А могла ли? Не знаю. Знаю лишь, что были те, кто отказывал. Их ждала незавидная участь, но они могли дать *отказ*. Потом было стремительное падение, с над-небес — на грешную землю, прямо в прах своих хмельных иллюзий. Так закончилась моя позапрошлая жизнь. Из господина мира я стал гостиничным слугой, ночным портье. Двенадцать лет прошло с того момента, как рухнул мой мир; как иллюзия окончательной и всеобъемлющей победы обернулась невыносимым поражением. И вновь появилась она. Встала передо мной, как призрак. Как призрак моего былого величия. Как мой собственный призрак. Будто я мертв уже, а она — моя грешная душа. И тот Космос, что так и не выветрился из головы, но съежился в невидимую черную дыру, развернулся вновь. И всё началось сначала — я истязал её, а потом мы оказывались в постели, и она любила меня. А я думал, что люблю ее. Тебе это ничего не напоминает, *Nastja*? Годы и годы прошли, а ты все так же рада подчиниться. Все так же ждешь удара, все так же жаждешь ощутить тяжесть сапога на своем лице. Сладкий запах древних плетей манит тебя вновь, и вот уже колени сами подгибаются, а нервно сжатые руки сами вытягиваются навстречу цепи. Или *серому* галстуку? *Nastja*, они даже не сменили цвет! Всё те же серые колонны победителей, властителей мира. Как это знакомо мне, знакомо до боли. Но я смеюсь. Да, мне горько, но смешно. Прежде чем *Lucia* пала к моим ногам — я убил ее родителей, сжег ее дом, растоптал ее юность, уничтожил всё, что было ей дорого. Не оставил ей ничего, кроме себя — и она полюбила меня. Сейчас вы подписываете контракт. Вы заключаете договор — все законно, даже противно. Конечно, ты его не подписала, но сколько таких, кто подписал? Да и без контракта ты получила сполна. Ты сама обо всем рассказала. Ты сама пришла к нему, сама встала на колени, сама протянула руки навстречу цепи. Или *серому* галстуку? Ты говоришь о любви, но что оказалось в итоге крепче — любовь, или прикосновение ремня к горячей коже? Ты ушла от него, и я не хочу знать, вернешься ли ты к нему. Если не ты, то кто-нибудь другой. А это значит, что *Lucia* умерла напрасно. Да, *Nastja,* она умерла на том венском мосту, а я выжил; выжил, чтобы констатировать тщетность всех жертв всех войн за свободу. Если небеса до сих пор попирают мужчины в серых кителях, или костюмах — какая разница, значит, ничего не изменилось. Помни, *Nastja,* в головах у них царит Космос, разбавленный хмельными иллюзиями победы. Я знаю... сам такой. Их красота, их талант, их головокружительные карьеры в двадцать с небольшим — все то, что еще они о себе придумали — лишь пыль в твоих глазах. Они такие же, как мы — серость, вознесенная волей случая за небеса. Они даже хуже, чем мы — мы были честны с не-нами. И они не могут иначе, как иначе не могли мы. Как иначе не мог я. Я не осуждаю тебя. В конце-концов, ты не сделала ничего такого, чего не делал бы любой человек в этом мире. Проснуться, приготовить завтрак, одеться и отправиться получать положенное ему по контракту. И глядеть снизу вверх на серые костюмы, мечтая о таких же. Сладкий запах бумаги и чернил опьяняет не хуже шнапса. Мерка снята с каждого, и серый костюм будет сшит за мгновение. Ты и не заметишь, как, может, однажды блеснет сталью в зеркале пиджак, что будет надет на тебе. Но знай, он подобен савану: из него уже не выбраться. И ты поймёшь, что тот сладкий запах, что всю жизнь не давал тебе покоя — это запах твоего поражения. Но в их мире ты уже не сможешь иначе, как не может иначе он, как не мог и я. Как описать мне твою боль, какою мерою измерить? Я прикоснусь лишь, ты дозволь, до памяти твоей о серых буднях, вечерах, которых, может, было мало. И до решений твоих скорых, после которых ты пропала. Я знаю сам, как все прошло, первый удар и сладость плети, не хитрое то ремесло, я знаю, я ведь сам из этих: мы прах, мы пепел, труп в пыли, мы цвет кладбищенской земли, мы распадаемся на части, но рассказать тебе позволь, единственное наше счастье — в ответ на страх, в ответ на боль, услышать слабое *«Jawohl!».* Тебя не зная, вижу я картину пеструю — тебя, а на тебе вся жизнь твоя. И сколько пятен на тебе? - полсотни белых на белье, полсотни красных на ковре, полсотни серых на судьбе. Мы уже не можем иначе, *Nastja*. Но сможешь ли иначе ты? *Maximilian T. Aldorfer*     *Написано резидентом нашего дискуссионного клуба для [Фонда Эбби Хоффмана](http://vk.com/abbiehoffman). Публикуется с его разрешения.* --- Source: [https://yvision.kz/post/it-s-a-grey-men-s-world-472474](https://yvision.kz/post/it-s-a-grey-men-s-world-472474)