за миллиард лет...

xapon 2011 M08 24
571
9
0
0

В четвертый раз, кажется, перечитал её. Все так же пронзительно тоскливо. От бога отказались, но на своих собственных ногах, без опоры, без какого-нибудь костыля стоять еще не умеем. А...

В четвертый раз, кажется, перечитал её. Все так же пронзительно тоскливо.

От бога отказались, но на своих собственных ногах, без опоры, без какого-нибудь костыля стоять еще не умеем. А придется! Придется научиться. Потому что у вас, в вашем положении не только друзей нет. Вы до такой степени одиноки, что у вас и врага нет!
...
- Как же так - нет врага? - Сказал я наконец. - Кому-то ведь все это понадобилось!
- А кому понадобилось, - с этакой ленцой произнес Вечеровский, - чтобы вблизи поверхности земли камень падал с ускорением в девять и восемьдесят один?


В наше время, старик, большинство совершенно справедливо полагает, что лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным. Нам много не надо: вагончик хлеба, вагончик икры, и пусть даже икра будет черная при белом хлебе... Это тебе не девятнадцатый век, отец, - сказал он задушевно. - Девятнадцатый век давно умер, похоронен, и все, что от него осталось, - это миазмы, отец, и не более того. Я всю ночь не спал. Захар храпит, мальчишка его чудовищный - тоже, а я не сплю, прощаюсь с пережитками девятнадцатого века в своем сознании. Двадцатый век, старик, это расчет и никаких эмоций! Эмоции, как известно, это недостаточность информации, и не более того. Гордость, честь, потомки - все это дворянский лепет. Атос, портос и арамис. Я так не могу. Я так не умею, трам-тарарам! Проблема ценностей? Пожалуйста. Самое ценное, что есть в мире, это моя личность, моя семья и мои друзья. Остальное пусть катится все к чертовой матери. Остальное - за пределами моей ответственности. Драться? Ради бога. За себя. За семью, за друзей. До последнего, без пощады. Но за человечество? За достоинство землянина? За галактический престиж? Я не дерусь за слова! У меня заботы поважнее!


— Слушай, — сказал я. — Если все это так, какого черта тут вообще разговаривать? Да провались они, мои М-полости… Выбор! Да какой тут может быть выбор?
...
И вот он кончил сандалить свой нос, снова надел очки и тихонько произнес:
— Сказали мне, что эта дорога меня приведет к океану смерти, и я с полпути повернул обратно. С тех пор все тянутся передо мной кривые, глухие окольные пути…
— Ну? — сказал я.
— Повторить? — спросил Вечеровский.
— Ну, повтори.
Он повторил. Мне захотелось заплакать.


Мне казалось, что, если бы ее не было на свете, я бы точно знал, как мне поступить. Но она была. И я знал, что она гордится мною, всегда гордилась. Я ведь человек довольно скучный и не слишком-то удачливый, однако гордиться можно и мною тоже. Я был когда-то хорошим спортсменом, всегда умел работать, голова у меня варит, и в обсерватории я на хорошем счету, и в дружеских компаниях я на хорошем счету, умею повеселиться, умею острить, спорить умею… И она всем этим гордилась. Пусть немножко, но все-таки гордилась. Я же видел, как она смотрит на меня иногда… Просто не знаю, как бы она в действительности отнеслась к моему превращению в медузу. Наверное, я и любить-то не смогу ее по-настоящему, даже на это не буду способен…


— Понимаете, — проговорил он наконец, — капитулировать всегда неприятно. В прошлом веке, говорят, даже стрелялись, чтобы не капитулировать. Не потому, что боялись пыток или концлагеря, и не потому, что боялись проговориться под пытками, а просто было стыдно.
— В нашем веке это тоже случалось, — сказал я. — И не так уж редко.
— Да, конечно, — легко согласился он. — Конечно. Ведь человеку очень неприятно осознать, что он совсем не такой, каким всегда раньше себе казался. Он все хочет остаться таким, каким был всю жизнь, а это невозможно, если капитулируешь. Вот ему и приходится… И все равно разница есть. В нашем веке стреляются потому, что стыдятся перед другими — перед обществом, перед друзьями… А в прошлом веке стрелялись потому, что стыдились перед собой. Понимаете, в наше время почему-то считается, что сам с собой человек всегда договорится.


— Угробят они тебя там, — сказал я безнадежно.
— Не обязательно, — сказал он. — И потом, ведь я там буду не один… и не только там… и не только я…
Мы смотрели друг другу в глаза, и за толстыми стеклами очков его не было ни напряжения, ни натужного бесстрашия, ни пылающего самоотречения — одно только рыжее спокойствие и рыжая уверенность в том, что все должно быть именно так и только так.
И он ничего не говорил больше, но мне казалось, что он говорит. Торопиться некуда, говорит он. До конца света еще миллиард лет, говорит он. Можно много, очень много успеть за миллиард лет, если не сдаваться и понимать, понимать и не сдаваться.



И зря я писал тот глупый отзыв об этой книге. Ни одно мое слово не передает и капли того, что я чувствую по прочтении.

Оцените пост

0

Комментарии

0
Обожаю Стругацких
0
Я тоже
0
Собираюсь прочитать, кстати. Потихоньку отодвигаю на десерт, не зря, думаю.
0
Напиши потом, как оно
0
Самая любимая повесть у них.
Показать комментарии
Дальше